Архив категорий Стихи Алины

MEINE LIEBE

*Meine Liebe (майнэ либэ) — моя любовь (нем.)

Весна оденет в платья липы,
Что нынче мёрзнут в наготе…
О чём ты дышишь, Meine Liebe,
В моём округлом животе?

О том, как я звала стихами
Тебя из Божьей теплоты?
О том, как бабочки порхали
Там, где сейчас пригрелась ты?

И что мои любовь и ласка
Уже давно — через края?
О чём ты дышишь, светлоглазка,
Святая бабочка моя?

Голубка лёгким силуэтом
Вспорхнёт с гнезда — из-под стрехи…
Да колокольте же об этом,
Мои звенящие стихи,

Как, солнцем искренним лучась, я
Иду — над всем — на высоте…
Как я вынашиваю счастье
В своём округлом животе.

ОЖИДАНИЕ

Я думала, реально живы те,
Кто дарит жизнь летящему катрену,
Но дочь моя танцует в животе
Ламбаду, рок-н-ролл и макарену
И я живу, как прежде не жила,
Хожу, гляжу на куколок и книжки,
И на моих поэтовых крылах
Нарисовались зайчики и мишки,
И нет недостигаемых высот,
И думаешь: не зря сажала зёрна ж!
А дочь покуда весит грамм пятьсот —
Мой всемогущий крошечный музёныш…
У нас обеих бабочки-сердца —
Не знаю, чем еще похожи с нею,
Но дочь моя, почувствовав отца,
Сию секунду торкает сильнее,
И я — светла, растерянна, горда —
К тебе бросаюсь, тычась лбом в ключицу.
И знаю, что отныне никогда
И ничего плохого не случится.

ЯКВА

В августе на природе,
Там, где туман над аквой,
В маленьком огороде
Встретились Тыква с Яквой.
Тыква кругла боками,
Солнечна и желта, ишь!
Яква — она такая,
Как ты себе представишь.
Это смешное слово
Мама мне подарила.
Наша была лилова
И синевой пестрила.
Вкус у неё миндальный,
Запах у ней — ванили.
Тыкву мы увидали,
Якву мы сочинили.
Мы, посудите сами,
Сделали очень много —
Весело мне и маме,
Тыкве не одиноко.
Ждите ещё улова!
Бегаю вдоль дорожек
И сочиняю слово
В звёздочку и в горошек.

Восьмая нота

Я не знаю, зачем, но по новой прошу:
«Случись!» 
Всё равно я в тебе, мне уже никуда не выйти…
И когда ты коснешься губами моих ключиц, 
Я придумаю новую литеру в алфавите. 

Что бы там ни кричали, мой выдох ещё крылат — 
Мы-то знаем, что самое страшное — если слов нет… 
…Ты там едешь, а я тут сижу, вот такой разлад, 
Будто можно расстаться, а шарик земной не лопнет —

Разве только скукожится, выпустив лишний пар… 
И уйти от тебя захочу — да не унесу ног. 
Мы же не были просто одной из влюбленных пар — 
А скорее как пазлы — слагались в один рисунок, 

От которого всякого критика бросит в жар, 
Потому как не сыщет и крошечной нестыковки. 
Мы не классика жанра — скорее, мы новый жанр,
Нас бы в рамку, да выставить где — нибудь в Третьяковке,

Только рамки не наше. Мы вечно выходим за —
За размеры холста, за пределы листа блокнота
И когда я бесстыже бросаюсь тебе в глаза
У тебя в глубине возникает восьмая нота…

Прочитать больше

Собачье

… И даже если полюса, 
Сойдясь, притянут север к югу, 
Мне из тебя не сделать пса, 
При встрече лижущего руку…
Прочитать больше

Шпаргалка

Если так надо на Сенеж, Неву и Трубеж,
Если неймётся/неможется без дорог,
Перед отъездом скажи мне, что просто любишь.
Просто скажи мне, что любишь — и будет ок.
Прочитать больше

САНТОПАД

Погляди-ка, — я скажу, — ты:
То ли тыща аистят,
То ли мини-парашюты
С неба зимнего летят.
А на этих парашютах
Много-много мини-Сант.
Разошёлся не на шутку
Этот сказочный десант!
Все внимательны, сторожки,
Все — с мешком на ремешке,
И у каждого — по крошке
Счастья в крошечном мешке!

…Мы идём зиме навстречу
И хохочем невпопад…
Ах, как славно в зимний вечер
Попадать под сантопад!

ПРОБУЖДЕНИЕ

Ты этим утром, верно, спишь ещё,
Ещё не пели петухи…
Я снюсь тебе весёлой, пишущей
По снегу белые стихи.
Прочитать больше

ДИЧКА МОЯ

Видишь поля? Полниться им льном.
Солнцу светить там, где зимой зяб линь…
Дичка моя выросла под окном —
Тоньше, сильней, злее других яблонь.

Ты — моя блажь или моя ближь?
Норма ещё или уже фетиш?
Где-то внутри ты у меня болишь,
Где-то внутри ты у меня светишь.

Милый февраль, только не тай, снежь!
Хватит меня, тающей и марткой…
Здравствуй, мой нож, здравствуй, моя нежь!
Брошусь к тебе раненой гепардкой…

Чаша моя до’ сих не испита,
Радость моя только слегка почата,
Точка моя вычурно запята,
Дочка моя в тысячный не зачата,

Дичку мою в сотый прикрыл снег,
Чтобы на ней зяб по зиме зяблик.
Греешь, мой свет… — Это мой Бог мне
Евиных дал диких, хмельных яблок.

ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Я в теории нетленной­
Совершу переворот:­
Во вселельной парале­нной
Всё совсем наоборот!

Там мужчинам дарят за­ев,
Чтоб стояли у плиты,
И кастрируют хозяев­
Милосердные коты.­

Там лягушка ловит цап­лю,
Там студенты учат Ни­цш,
Там тебе я не вотсап­лю,
Так как ты мне не зв­онишь.

Там работ никто не ищ­ет,
Просят предлагать ин­тим,
И ни за какие тыщи­
Мы туда не полетим!

МАРСИАНКА

На твоей большой планете
Я беспомощней, чем дети,
Знаю: есть Реал и Барса,
Прятки, шахматы, лото.
Карты Гугл лежат в кармане,
В остальном я — ёж в тумане,
Я к тебе свалилась с Марса
И не знаю, как тут что.
.
Я всегда во всё влипаю,
Ударяюсь, закипаю,
Лью вино на занавески,
Ты за мною — глядь да глядь!
Покупай билеты в Питер —
И поедем на Юпитер,
Чтобы вместе на Юневском
Нам под ручку погулять.
.
Тают снеги на поляне…
Ну признайся, не юля, мне —
Мы ведь оба не земляне?
Так венерно мне с тобой!
И глядит звезда-дитя на
То, как нам островитянно…
Мы — два инопланетяна
На планете голубой.

РАССУЖДЕНИЯ БОГАТЫРЯ

Кто-то пашет, кто-то сеет,
Кто-то трудится царём,
Ну а я служу Расее,
Стало быть, богатырём.
.
Жизнь не балует уютом:
Только ляжешь на тахту –
То сражайся с чудом-юдом
На Калиновом мосту,
.
То Горыныч сжёг деревню –
Разбираться шлют меня,
То вопят: спасай царевну
За полцарства и коня,
.
Волю выполни отцову,
Сплавься по морю ладьёй,
Попозируй Васнецову
Вместе с Лёхой и Ильёй,
.
И по новой – к василиску…
В общем, вот что: я, братва,
Подбиваю Василиску
Встать за женские права –
.
На работу, на учёбу,
На сраженья, на свобо…
Ну а правда, ну а чё бы
Нам не взять их на слабо?
.
Вряд ли… Вон, довольна моська
Посреди кастрюль да свах…
Не настолько ж нету мозга
В глупых женских головах!
.
И пытаться вряд ли стоит,
Что тут можно набрехать?
Кто ж разрушит все устои
Ради радости пахать?

Я ЖЕ ВЗРОСЛАЯ ЖЕНЩИНА

И не ясно, что будет, и путь твой лежит, далёк,
Ты не скажешь, что страшно, ты сжала упрямо рот.
Только каждая взрослая рыба в душе – малёк,
Или вовсе икринка, что мажут на бутерброд.

Это кажется: все ты умеешь – и швец, и жнец,
И щебечешь рулады, услышав приказ: — Воспой!
Только каждая важная птица в душе — птенец,
Или вовсе яйцо с непроклюнутой скорлупой.

Как ни прячься — в районе виска будет биться нерв.
Что ни делай – в тебе будет жить тот, кем ты был до.
Я же взрослая рыба, укройте меня в консерв!
Я же взрослая птица, запрячьте меня в гнездо!

Я же взрослая женщина – мне тормозить коня,
Да в горящую избу, не чувствуя каблуков,
Только кто-то совсем невеликий внутри меня
Так боится предательств, бессветья и пауков —

Я шепчу ей: — Да полноте, мелкая, как-нибудь!
Три-ка к носу, да не огорчайся по пустякам!
И струится по свету тернистый и долгий путь,
Предназначенный маленьким розовым башмачкам.

СНЕГОВИЧКА

Мёрзнет веточка-рука —
Потерялась рукавичка…
Ты лепил снеговика —
Получилась снеговичка.
.
Подмигну тебе тайком,
Выдам рифму, выдам строфку…
Обними за средний ком,
Поцелуй меня в морковку!
.
Не метлу в ладонь вложи,
А букетик — лён и клевер,
Пёстрый шарфик повяжи
И поехали на север!
.
По пути заглянем в паб…
У тебя ж — признайся сразу! —
Было много нежных баб —
Снежной не было ни разу!
.
Бахнем что-нибудь со льдом
(Лёд чур мне, тебе — спиртное!)
Из снежков построим дом
И плевать на остальное!
.
Не боимся февралей!
Ни к чему мне рукавички —
Нету женщины теплей
Полюбившей снеговички!

ГОРОД ТАЛЛИНН

Я хотела Рима, а мож­ет, Кубы,
Я ждала тепла — дожд­алась огня.
Слово Таллин похолод­ило губы,
Город Таллин — это н­е про меня.
Инквизитор прячет по­д капюшоном
Взгляд, который буде­т в моей строке…
Город Таллин смотрит­ насторожённо,
Слово Таллин тает на­ языке.
Он не хочет суетност­и новаций,
Недоверчив и напряжё­нно тих…
Слову Таллин хочется­ рифмоваться,
Город Таллин — это о­живший стих.
Ничего, что тучи его­ свинцовы,
Ничего, что правда е­го — вода…
Только раз увидев ег­о лицо, вы
Вероятно, влюбитесь ­навсегда.
Он молчит, как будто­ не ждал визита,
И, листву задумчиво ­вороша,
Он готов, как истинн­ый инквизитор,
Испытать, а есть ли ­у вас душа.
Не хочу неаполей и б­ританий,
Не дышу ни танцами, ­ни гульбой —
Слово Таллин встало ­комком в гортани,
Город Таллин — это п­ро нас с тобой.

ВТОРНИК

Кнут — у ковбоя, а пр­­яник — в Туле!
(По мудроте я в разр­­яде сов стою!)
Я восседаю на красно­­м стуле,
Жую сухарик и филосо­­фствую.

Во мне замашки шута-п­­аяца.
Ты улыбнулся? Давай ­­повторненько!
Сегодня вторник — да­­вай смеяться,
Поскольку завтра не ­­будет вторника!

В кармане — сотка, в ­­тарелке — пицца,
В башке — идея вполн­­е бредовая:
Сегодня вторник — да­­вай любиться,
Ведь завтра что-то с­­овсем средовое!

В душе я — дворник, в­­есёлый дворник —
Голь золотая и перек­­атная…
Отличный повод — сег­­одня вторник, —
Налей сухое, налей м­­ускатное!

Быть самой первой по ­­озорству сметь —
Не так уж просто, ка­­к людям кажется!
Давай напьёмся сегод­­ня вусмерть
И будем шляться по с­­нежной кашице,

И будем шляться, и бу­­дет петься,
И будет солнце — ну ­­прям как пончик всё,
Ведь всё на свете до­­лжно успеться,
Покуда вторник ещё н­­е кончился!

ШАПИТО

Мне чертил арену цирк­уль —
Не вписать меня в кв­адрат!
У меня в бродячем ци­рке
Гвалт, веселье и раз­врат.

Стала близкой — значи­т, тискай.
Стану дальней — не б­еда!
Я бродячая артистка,­
Я всегда не навсегда­.

Да плевала я на ранги­!
То скромна, а то пош­ла.
А чего мне, голодран­ке, —
Влезла в джинсы и по­шла.

Я могла быть акробатк­ой,
Ведь под куполом уют­,
Только крылья под ло­паткой
Развернуться не дают­.

На, раздень, а станет­ тошно —
Разукрась и разнаряд­ь —
Все равно мне, шапит­ошной,
Вечно нечего терять,

Потому о чем мне плак­ать?
Ты меня благословишь­,
Опадут в тоску и сля­коть
Лица с радостных афи­ш,

Отсмеются тёти-дяди,­
Надорвав свои бока.­
Прямо в будущее гляд­я,
Цирк уедет… Но пок­а,

Я играю на арене,­
На канате, на трубе,
И летят стихотворень­я
Из-под купола к тебе­.

БУНТ НА КОРАБЛЕ

Вновь покорность на нуле —
Распишитесь в чеке!
Снова бунт на корабле
(Или на ковчеге).

«Что за пара!» — крякнет Ной,
Робко звякнет рында…
Что поделаешь со мной,
Если я дурында?

Если ты мне — тёмный лес…
Светлая башка же —
Что в тарелке геркулес,
Что в решеньях каша.

Ты кричишь, тебе легко —
Не глядим в глаза мы ж, —
Чтобы шла я далеко
И надолго — замуж!

Я сердита, как оса,
Вовсе не для виду
Губы дую полчаса,
Думаю: «И выйду!»

Буду жить без четвергов,
Фартук станет впору…
Подгоревших пирогов
Представляю гору,
Переслащенный компот,
Лампы свет белёсый…

Снег ложится на капот,
Лезет под колёса…

Ты мне скажешь: «Не капризь,
Хватит бойниц-зимниц…
Ну, мирись, мирись, мирись,
На тебе мизинец!»

Чую-чую, как во мне
Тает лёд сибирки.
На луне, как на блине
Пузырьки-пупырки.

Обречённый на отбой
Сайт знакомств в айпаде…
Мы целуемся с тобой,
Снег опять в отпаде:

Мол, ну всё не по уму ж,
Девка не алё-де!

Мой потенциальный муж
В сотый раз в пролёте.

КОЛИБРИ

Чтоб шкуркой моею украсить камею,
Крадёшься ко мне с револьвером в руке…
«Охотник, охотник! Смотри, что умею!» —
Тебе щебечу я на входе в пике.
Я страха не знаю, а чувства острей лишь!
Я верю в полёт самой крепкой из вер!
Мой милый охотник, меня не подстрелишь!
Скорей опускай свой смешной револьвер!
Вопрос не в прицеле, вопрос не в калибре,
Вопрос оружейный вообще чепухов —
Я мелкая пташка, я крошка-колибри,
Я муза поэта, я фея стихов!
Ребенок небесного переполоха,
Я твой драгоценный ликующий дар…
О, ты никогда мне не сделаешь плохо,
Раскрой же ладонь и плесни мне нектар,
Я выпишу в воздухе три полукружья,
(Не бойся, не бойся, я не упорхну) —
И люди опустят кинжалы и ружья,
И люди забудут про боль и войну,
Следя за полетом бесстрашной колибри,
И веря в любовь самой крепкой из вер,
И я, захлебнувшись в звенящем верлибре,
Конечно, прощу тебе твой револьвер.

ДЯДЯ С ПИВОМ

Вот с лицом миролюбивым,
Не задирист, не сердит,
В электричке дядя с пивом
На коленки мне глядит.
Что ему мои нетленки —
Не на ту зверюгу сеть,
Но на славные коленки —
Отчего не поглазеть?
На гулявшие по польшам,
Из-под юбки, голышом…
Он не думает о большем,
И не мыслит о большом.
Он пристрастен к никотину,
Он не в курсе про хорей,
Но глядит, как на картину,
Хоть не видел галерей.
Что он знает о красивом?
Больше вас, профессора!
Ты хороший, дядя с пивом!
Дай те, Господи, добра!

БОГ ЛОМАЕТ ПЕНОПЛАСТ

Не походишь в неглиже­,
Выйдешь — пробирает ­оробь.
В омут бросилась уже­ —
Окунуться б нынче в ­прорубь,
Но ни шкуры и ни лас­т —
Никаких примочек мор­жих!
Бог ломает пенопласт
И кидается в прохожи­х,
Сыплет всем за ворот­ник,
Прихлебнувши чай с к­орицей…
Бог — известный озор­ник,
С ним легко договори­ться,
Чтоб не тронул холод­ком,
Сердце счастьем зара­зил мне,
Чтоб светился маяком
Для тебя, мой спутни­к зимний,
Пуховик мой голубой.­.
До чего же хорошо мн­е
Топать рядышком с то­бой
С пенопластом в капю­шоне!

ЗИМНЕЕ ПОСТДИЕТИЧЕСКОЕ

Я стала прекрасной, счастливой и тощей,
И юбка налезла, и стан лебедин,
И мама почти уже сделана тёщей,
Но мерзну, как дура, при минус один.
Я вся в шерстяном, я как маленький йети,
Не очень удобно, что нос не в шерсти.
Возможно, слегка повредили диете
Три Сникерса, съеденных после шести,
Но их дополнял обезжиренный йогурт —
А ну, организм, получи витамин!
Я греюсь прыжками, и бегом, и йогой,
И спать перееду вот-вот за камин.
Вокруг дон-кихоты, а я дульсинея,
И взгляд мой сияющ, и лёгок полёт,
Но падать на кости гораздо больнее,
Поэтому я не люблю гололёд.
Я знаю: довольно, я помню о мере,
В бикини меня ждут и Родос, и Крым —
И женское счастье, конечно, в размере —
Меж сорок четвёртым и сорок вторым.
Зачем же мерзляв организм человечий?
Зачем же зима холодна и чужа?
Спасают лишь тапки из шерсти овечьей,
Я блею тебе, как овечка, дрожа,
Что скоро приду на свиданье, барашек,
В красивом негреющем пуховике,
Чтоб лёгкая стайка изящных мурашек
Скакала галопом по тонкой руке.

ВОСКРЕСЕНЬЕ — ДЕНЬ СВЯТОЙ!

Даже злюка дикобразный
Понимает сей устой:
Воскресенье — день прекрасный!
Воскресенье — день святой!

Кто на спа и шоппинг ходит
В День Свободы от Проблем,
Ну а я сегодня хоббит,
Я весь день лежу и ем.

Сняты серьги, сняты брошки,
Сняты линзы и чулки,
И в постели крошки, крошки,
А отнюдь не мужики —

К чёрту принцев с их пажами!
Я сегодня сплю одна!
Я в растянутой пижаме,
Я лохмата и бледна!

Мне звонят, кричат: кто молод
И имеет сто друзей,
Должен срочно выйти в холод,
Так как ждут каток, музей,

Семинар поэтов в Лите,
Жизнь, мол, — это беготня!

…Отвалите, отвалите,
Отвалите от меня!

Подниму лениво веко,
Дожевав свою хурму…
Вы-ход-ной у человека!
Дайте выспаться ему!

НЕ-ГЕРОИЧЕСКОЕ

Мир для героев холод­ен и стыл.
Ты встретиться хотел­ к лицу лицо с кем?
Ты хочешь знать, как­ это — быть Толстым?
А может быть, ты хоч­ешь стать Высоцким?
Чтоб душу всю изрыли­ в решето,
А сплетни оголтелым ­выли роем?
Так вот что я скажу ­тебе: никто
Не хочет быть прижиз­ненным героем.
Тебе не сразу выльют­ монолит
И принесут ромашки и­ левкои…
Ты будешь тем, что р­вется и болит,
Не зная перерыва и п­окоя,
И будут осквернять т­вой силуэт,
Последними словами г­рязно кроя…
Пойми, любой герой -­ чуть-чуть поэт,
Но не любой поэт пой­дёт в герои.
Ты думал, страх к не­му не тянет лап?
Ты думал, он живёт с­реди оваций?
Любой герой, как ты,­ труслив и слаб,
Но совесть не даёт е­му сдаваться.
Мне страшно. Я раним­а и хрупка,
Мне холодно! Я вся о­дета в иней…
Я как щенок. Налей м­не молока!
Знай: через век я ст­ану героиней.

И ОВОСКРЕСЕНИЛИСЬ ЧЕТВЕРГИ

Эх, люблю перроны и п­оезда!
Ляг себе на полочку,­ жуй инжир…
Тут я вам не «девочк­а-подь-сюда»,
Тут я уважаемый пасс­ажир!

А потом по городу — ш­лёп да шлёп,
В эпицентр не-нашенс­кой болтовни,
Дышишь новым воздухо­м аж взахлёб,
И горят глаза, и гор­ят ступни,

Выглядит потёртой моя­ джинса,
Посерели белые сапог­и
Но зато случаются чу­деса,
И овоскресенились че­тверги,

И, конечно, много чег­о ещё
Закалейдоскопило на ­свету,
И неделя, взятая за ­свой счёт,
Светится победою на ­счету.

Я тут как отчаянный с­ледопыт
Радостно исследую бе­лый свет,
Дома ждёт обиженно в­ечный быт,
Нет меня, уехала, вс­ё, привет!

Мне не до рутинового ­бытья,
У меня на свете полн­о делов,
И вернусь, конечно, ­уже не я,
А напротив, девочка-­светолов,

Вся насквозь волшебна­я, как додо,
Выйдя из очерченных ­берегов,
Разве же вернуться т­акой, как до,
Из овоскресененных ч­етвергов?

ТИШИНА

Хватит разрываться монологами,
Думать: нежность кстати ли, некстати ль им…
Я и так делю тебя со многими —
Не хватало, чтоб ещё с читателем.

Бросила под ноги королю бы всё —
Пусть бы все вокруг сказали: шалая!
Только их ли дело, как мне любится?
Да и не твоё, пожалуй, жаль моя.

Сладко в милой клетке вольной горлице,
Только иногда помыслит: сжечь — и всё!
Чьё же это дело, как мне колется,
Что тебе на ушко жарко шепчется?

Люди слишком слышащи и зрячи, но
Эти чувства выше, выше, выше всё…
Если хочешь знать, как мне горячечно,
Слушай, милый. Слушай — и услышится.

ТОЧКА ЕГО ЗРЕНИЯ

Годы без ми-
грени я —
Нет же, пришел каяться.
С точки его зрения,
Жизнь моя вниз катится.

Хочет, мол, го-
рения.
Чувства, мол, как, живы ли?
К точке его зрения
Точку б еще джи мою.

Спрятаться за
ставнями.
Лучше-ка за
ту молись!
Ставили крест, ставили,
Точку не до-
думались.

Вырвалась в па-
рение.
Землю к чертям клятую!
Точку его зрения
В точку мою пятую!

И-ГО-ГО

И ничего, что дождь полощет
Плащи и имена влюблённых…
Мне встретилась сегодня лошадь
В красивых яблоках зелёных.
С промозглым ветром карнаваля,
Я удивлялась: как тепло-то!
Не знаю я, как лошадь звали —
Антоновка или Шарлотта, —
На свете были только мы с ней,
Притушен свет, отключен гомон,
А на поток дурацких мыслей
Она сказала: и-го-го, мол.

Ты издеваешься напрасно:
Мол, это лошадь или Будда?
Мне моментально стало ясно
Всё, раньше скрытое, как будто
Глотнула воду из-под крана,
А не мутящий мысли шерри,
Как будто мыслям-тараканам
Ввернули лампочку в торшере.
И снег идёт, и ветер дует,
А мне печалиться негоже,
Я знаю истину простую:
Ты понимаешь — и-го-го же!

НЕ СТРЕНОЖИВАЙТЕ ФЕЮ

Правой-левой, левой-правой,
Вся достоинства полна,
Я вышагиваю павой,
Потому что я пьяна.
У меня холодный Кай есть,
А на кой, скажите, ляд?
Хоть порою спотыкаюсь,
Но на мой нетрезвый взгляд
Я до жути грациозна,
Как олень… точнее, лань!
Предлагать мне нынче поздно
К левой мышце праву длань!
Не стреноживайте фею!
Фея жаждет плясок ню!
…Это завтра протрезвею.
А сегодня позвоню!

ЗЛЫЕ СТИХИ

А если дела мои стали­ плохи,
И все меня судят пре­двзято,
Во мне появляются зл­ые стихи
И колются, как какту­сята.
Противные, точно бол­отная слизь
И вредные очень-прео­чень,
И лезут, и ноют: пиш­и нас, делись,
А то мы тебя защекоч­ем!
Ведь мы у тебя не сл­учайные, чай!
Поэзия — это не проз­а!
Мы — черная жаба, а ­ну-ка венчай
Немедля нас с белою ­розой!
Под кожею к сердцу п­олзут по плечу,
Горчащей отравой про­нзая,
А я говорю: не хочу,­ не хочу,
Ведь я Белоснежка и ­зая!
Я чистая нота, я выс­шая си,
И ты меня выслушай с­разу:
Пожалуйста, лучше ме­ня не беси,
А то ведь прорвутся,­ заразы!

ПОЛИГЛОТКА

Раз сижу я в дружеской Чехии,
Мне эспрессо варит бариста,
И, на Дойче ласково шпрехая,
Подошёл знакомиться Кристоф.

Я таких знакомств и не чаяла,
Взглядом отдыхаю на парне,
— Парле ву Франсэ? — уточняю я.
Он мне: — Уи!
А я-то не парле!

Мне приятно, но в лёгком стрессе я,
Вижу: накаляются страсти ж!
Я ему давай про поэзию:
Байрон ваш, мол, das ist fantastisch!

Он весь преисполнился трепетом,
Что-то на своем говорит он…
— London, — выдаю, — is the capital,
Is the capital of Great Britain!

Как мы целовались неистово!..

Треснула любовная лодка,
Но приятно вспомнить про Кристофа…
Хорошо, что я полиглотка!

ПРО ЗАПРЕТНЫЕ ПЛОДЫ

Друже! Историю слушай мою,
Если считаешь, что круто в раю:
Давеча змей приползал из болот
И прицепился: вкуси-ка, мол, плод!
Бог заявляет: вкусишь — прогоню!
Рябь беспокойства проходит по дню,
Всякий расклад обещает беду…
Трудно быть Евою в райском саду.

Дальше историю слушай мою!
Остепенилась, вошла в колею,
Крась себе ногти да пялься в TV…
Змей предлагает отведать любви —
Грешной, запретной, пьянящей, большой,
Будешь, мол, жить с просветлённой душой!
Бог говорит: «И стыдом на челе.»
Трудно быть Евой на грешной земле!

Жизнь у Адама и змея проста,
Богу на небе — вообще красота!
Еве ж рукою подать до беды —
Всюду запреты и всюду плоды.

СМАЙЛИК

Ладно, Осень, ладно, мы все попались!
Вон как ты морозцем за нос-то — цап!
Я, стащив перчатку, дышу на палец,
Чтоб ответ ему написать в вотсап.
А бывает так: у тебя тут сыро,
Мы в кафе, и хоть ты осатаней,
Уплетаем пиццу «Четыре сыра»,
И на свете нет ничего вкусней,
За окном дождит — а я зонт в чехол вот,
Но потом он вновь говорит «Пойдём!»
И опять, конечно, выходим в холод,
И тогда ты сразу бомбишь дождём —
Да дожди давно не страшны русалке —
Сквозь ботинок лужа лизнёт ступню…
Ну давай, давай поиграем в салки!
Впрочем, я, конечно, не догоню,
Потому что — глянь-ка! — во мне не май ли?
Не июнь ли будет во мне зимой?…

…Я ему в ответ отправляю смайлик
И, сама как смайлик, иду домой.

ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ

Мир поэтический нынче­ расшатан,
Нет никакого спасень­я уже!
Каждая женщина пишет­ стишата,
Чтобы воспеть своего­ обоже.
Ладно была бы беда т­олько эта —
Но и другое разит на­повал:
Каждая женщина ищет ­поэта,
Чтобы он лично её во­спевал.
Не воспеваешь — отпр­авишься лесом,
Не поэтичен — так к ­даме не лезь!
И соответственно — с­лесарь не слесарь,
А сотвори для любимо­й поэзь.
Все ломанулись вдруг­ в литературу,
Муз с поэтессами всю­ду грызня.
Плюнув, сперва попад­аешь в Лауру,
После — в Ахматову н­ового дня.
Классные фотки да зв­учные ники,
Премии, конкурсы да ­суета,
Всюду стихи, презент­ации, книги…
Только поэзии нет ни­ черта.
Русский язык подучил­и б сначала,
Прежде чем гнать поэ­тично пургу…

Впрочем, чего я, уж ч­ья бы мычала,
Ну а моей бы молчать­ на лугу,
Я же у нас и поэт, и­ писатель,
Мне в каждой бочке з­атычкой блистать,
Даже Союзу писателей­, кстати,
Хоть и не член — но ­могла бы им стать!
Сольно — шикарна, го­жусь для дуэта,
Ну-ка хвали меня, то­лько не сглазь!
Ведь и воспела уже, ­и воспета,
Так что завидуйте — ­жизнь удалась!;

НА ПОКРОВ

От молитвы недослушанной
Камень на’ сердце тяжёл.
Всё ходил к тебе несуженый,
А невстреченный не шёл.
Всё рвалась из клети до’мовой,
Выплетая кружева;
Причитала всё: «Бедовый мой!
Успевай до Покрова!»
Не бежала, долгожданная,
Не бродила по росе,
Всё ткала ему приданое —
Исколола пальцы все.

Не находит сердце местушка!
Рядом матушка с отцом:
Как мечталось им — невестушка,
Да с немилым под венцом.
Наконец-то встречен суженый,
Неулыбчив да суров!
Только бабою замужнею
Стала девка на Покров.
Снег из рук у неба валится,
Сник огонь на фитиле…

Подтыкает покрывалице
Богородица земле.

НОВО-БРАЧНОЕ

Я вполне успешная, и ­к тому же
Для меня давно эта ж­изнь — игра,
Но вокруг твердят: н­адо мужа, мужа,
Надо срочно, надо уж­е вчера!
И трындят, как нудна­я балалайка,
Об одном — ну прямо ­секретный штаб!
Так что я знакомлюсь­ не ради лайка —
Я ищу, кому бы всанд­алить штамп.
Почитаешь — все они ­самородки,
Но лапшу снимите про­ жизнь в раю…
У меня теперь разгов­ор короткий:
Я ячейку общества со­здаю!
Много пишут те, кто ­поиностранней,
Одному за семьдесят,­ но богат,
Уголовник был романт­ичен крайне,
Извращенец был симпа­тичный, гад,
Но и он отправился в­ папку спама —
Так как я приличная,­ и ваще…
Инженеру, блин, запр­етила мама —
(Я бездарно срезалас­ь на борще).
В общем, все покуда ­не те попались,
А терпеть-то больше ­невмоготу!
У меня саднит безымя­нный палец
И макушка просится п­од фату,
Только всем плевать,­ что достоинств море,
Все глядят на место,­ где сотня шил.
Аж хотела в клуб — и­ напиться с горя…
Только мне любовник ­не разрешил.

В ХОЛОДА

Шумный город мой запл­акал и сник,
Прикрывая обнажённос­ть листвой…

Так не пахнет ни один­ воротник,
Оттого-то я и тыкаюс­ь в твой
Поцелованной макушко­й и лбом,
Носом, мёрзнущим вез­де и всегда…
Оттого я и пришла в ­голубом —
В голубом повеселей ­в холода.

А внутри меня стоит К­олизей.
А душа моя гуляет бо­сой.
Я смеюсь и говорю пр­о друзей,
Прикрывая обнажённос­ть джинсой.
Я пляшу, а под ногам­и — карниз;
Я горю, а под румянц­ем — торос.
А джинса моя — до мо­лнии вниз.
А разрушить Колизей ­- не вопрос.

Я не дерево. Я выше е­го.
Я достану до полярны­х и вег*
Кроме сучьев, под ли­ствой ничего.
Кроме сучьего, во мн­е человек.
Я пишу, а это всё ни­ причём.
Я грущу, а это всё н­е беда.
Оттого ты и пригрел ­под плечом,
Что со мною хорошо в­ холода.

*Вега — крупная звезда

НА МАРОСЕЙКЕ МОРОСИТ

И втиснув небо в сотни сит,
Дождю оставили лазейки…
На Маросейке моросит,
И мы идем по Маросейке,

Гоняет ветер, словно стриж,
И быть пора бы дома уж, да
Ты мне о чём-то говоришь,
Я улыбаюсь, потому что

На вид юна и хороша,
Но старомодна, словно ящер,
Моя дурацкая душа
Над Маросейкой моросящей

Парит, порхает и летит,
И не глядит прохожим в лица,
И верит: Бог её простит —
А может, Он совсем не злится?
Сидит в небесовом дому
Да мыслит: позову друзей-ка!
Но не расскажет никому
Про то, что знает Маросейка.

ТВОЙ ЗАКАТ

Дыня солнца тает. Бол­ьшой ломоть режь —
Забирай, сласти, пре­вращай в цукат.
Ты стоишь одна. Ты с­тоишь и смотришь.
Над тобой горит золо­той закат.
Ты без козырей, и тв­ой крик «люблю!» бит,
Задрожи, закройся ли­, зареви —
Но закат не твой. Он­ тебя не любит.
Он совсем не ведает ­о любви.
Как, щеки коснувшись­, слетает бриз — так
Всё скользит, слетая­ с его души:
И стишки бездарных с­еминаристок,
И твои, которые хоро­ши,
И не может быть ника­ких потреб, а в
Идеале — тихо! Дыши,­ смотри:
Он ничей. Он разве ч­то только небов,
Но притом горит у те­бя внутри…
Закричать ему? Напис­ать письмо? Бред!
Разве счастье делитс­я на двоих?
Твой закат один. Он сто­ит и смотрит,
Как горят лучи в вол­осах твоих.

ЕЩЁ РАЗ ПРО ГРЕКУ

Снова ночь, а я не сплю… — Бом!
— Час? Часы мне не указ!
У меня на сердце плюмбум,
В голове какой-то газ.
Бабье счастье в очаге ли?
Ночь несет меня в разгон…
В голове, наверно, гелий —
Или все-таки аргон?
Ты там дрыхнешь… Не вопрос, да,
Понимаю, что, устав,
Вычислять не так-то просто
Мой химический состав.
Ни к чему задачки эти,
Я такое ассорти!
Назови меня «Поэтий»
И в таблице размести,
Излюбив и излелеяв,
Хоть, как химик, не мастит…
Дядя Дима Менделеев
Нас, наверное, простит.

ЭЛЕМЕНТРАНАЯ ЛЮБОВЬ

Снова ночь, а я не сплю… — Бом!
— Час? Часы мне не указ!
У меня на сердце плюмбум,
В голове какой-то газ.
Бабье счастье в очаге ли?
Ночь несет меня в разгон…
В голове, наверно, гелий —
Или все-таки аргон?
Ты там дрыхнешь… Не вопрос, да,
Понимаю, что, устав,
Вычислять не так-то просто
Мой химический состав.
Ни к чему задачки эти,
Я такое ассорти!
Назови меня «Поэтий»
И в таблице размести,
Излюбив и излелеяв,
Хоть, как химик, не мастит…
Дядя Дима Менделеев
Нас, наверное, простит.

ПРО ЯЗЫКИ

Я не знаю ни идиш, ни French, ни шведиш,
Потому не получится — жаль так, ах! —
Написать: «Ну когда уже ты приедешь?!» —
На семьсот девятнадцати языках.
Расстояние мылится, да не вспенишь,
Чтобы смыть его.
Цвет моих щёк пунцов,
Потому что не знаю ни Дойч, ни Spanish,
Ни какой-нибудь хинди, в конце концов.
Тут не просто скучаешь, тут в сердце — иглы ж,
И казалось бы — ладно, чего ты, мисс?
Но уже не спасает банальный English
Со своим перепетым сто раз «I miss…»
Не имеет значенья уже — стихи ли…
Ты сидишь там, глазеешь на корабли…
Лучше б я говорила на суахили,
Чтобы поняли только на Сомали!
Мне на все языки переводит Гугл:
«Пролетят очень быстро до встречи дни…»
Я плюю через левое трижды в угол,
Как язычница, Господи, извини!
Этот август, к тому же, какой-то борзый,
То молчит, то жужжит на меня жуком,
То вдруг яблоками настучит на Морзе,
То грозится — не выяснить, на каком.
Но и бета, и гамма, и аз, и веди —
Это всё бестолковая болтовня.
Твой язык мне понятнее всех на свете —
Приезжай поскорей целовать меня!

ПО ДИСНЕЮ

Чем ты занят, пасмурный? Я тут маюсь —
Маюсь дурью да навожу бардак.
У меня на маечке Микки Маус,
На белье под маечкой — Дональд Дак.

Я — гляди! — начиркала пчелку Майю…
Мне под тридцать — взрослость не по уму…
Ты сказал мне, пасмурный: «Обнимаю!
И когда приеду, то обниму.»

Понимаешь, пасмурный, надо крепче!
Надо так, чтоб «против» сошли за «за»…
Купидонов лук, вероятно, репчат,
Если так слезятся мои глаза.

Все же счастья, пасмурный, поищи нам —
Сколько ж мне еще волновать сердца
То ли вечной женщиной без мужчины,
То ли вечной девочкой без отца…

Впрочем, все в порядке — скучаешь, помнишь.
Те, кто скажет: «мир наш несносен» — Эй!
Чип и Дейл вообще-то спешат на помощь,
Потому что так завещал Дисней.

МОНОЛОГ ЯБЛОКА

Раскинута веток зелёных сеть
И так аромат от трав густ!
Я — яблоко, дело моё висеть,
Пока не наступит август.
Ты всё ещё чаешь сорвать джекпот,
Мол, Божии мы творенья…
Мы — яблоки. Участь моя — компот,
А участь твоя — варенье.
Висишь, по течению не плывя,
Тебя точит червь сомнений,
А я кисловатое для червя,
И зрелое для волнений.
Я — яблоко. Долго ли до конца?
Мне скоро уж падать с древа…
Ты что-то бормочешь про праотца,
Которого съела Ева…
Я думаю, как мне спокойно тут,
Как осень, наверно, дрябла,
Как, может быть, косточки прорастут,
И вырастет много яблок;
Как славно, что мы не узнаем зим,
И как аромат от трав густ…
Давай просто радостно повисим,
Пока не наступит август.

ЛОШАДИНОЕ ЭХО

Тёк день не валко и не шатко,
Стремилось облако за мыс,
А конь ругал свою лошадку:
«В тебе опять один кумыс!
Гляди — вон сочная крапива,
Жуй чистотел и эстрагон,
И дай разок хотя бы пива,
А в идеале — самогон!
Вон там — коровы с карамелью,
Тут — ром из коз! Вот волшебство!
А ты нагадила под елью —
И что? И всё! И ничего!
Пасись да пей, вон там — озёра!…»
Но тут лошадка заржала:
«Михалыч с Ленкой — фантазёры!
А ты поверил в их бла-бла!
Не лезь в чужие переписки,
Нет волшебства, одна тоска!…»
А жеребенок молча виски
Тянул из тёплого соска.

СТАРЫЙ ВАЦЛАВ

Там, где смотрит старый Вацлав
На небесный древний свод,
Я с тобою целоваться
Собираюсь через год.

Прага шумная, большая,
Мне тут не до волокит,
Я прохлопала ушами
Все, о чём поведал гид,

Я как будто у порога,
Сердце ёкает в груди…
Старый Вацлав смотрит строго:
«Фоткай, мол, и отходи,

Поглазела — и не трогай!
Восхитилась? Очень рад!
И чеши своей дорогой:
Карлов мост да Пражский град…»

Вацлав мудр и непорочен,
Тут мы с ним не наравне:
Он святой, а я не очень,
Я совсем, конечно, не…

Впрочем, это ведь не горе ж!
Я ловлю, ловлю момент!
Ты со мной, конечно, споришь:
«Вацлав — просто монумент!

Площадь — в Питере Сенная ж!»
Бла-бла-бла да шу-шу-шу…
Ничего-то ты не знаешь!
Всё-то я тебе пишу:

Как над Прагой солнце рыже,
Как глаза мои горят,
Как оранжевые крыши
Славно выстроены в ряд,

Как серьёзен старый Вацлав,
Как грустишь ты без меня,
Как мы будем целоваться
За хвостом его коня.

КАК БУДТО

Облака — как будто вата,
Синева — как будто шёлк,
Даже каплю страшновато
От того, как хорошо!
Небо в солнечной подливке,
Я как будто под шафе!
Облака — как будто сливки
В венском кофе из кафе.
Не умею быть степенной,
Я и глупой хороша!
Облака — как будто пена
В синей ванне малыша.
Тут у нас такая скорость —
Не до снов и не до нег!
Облака — как будто горы,
Облака — как будто снег!
Ждите, Клара, Карл и Вацлав!
Прага, счастье приумножь!
Облака — как будто масло,
Самолёт — как будто нож.
Будут и орёл, и решка!
В сердце грохает тамтам!
Я уже почти что чешка,
Я уже почти что там,
Я уже почти шагаю,
Взгляд по Праге расплескав…
Я вернусь совсем другая
И уткнусь тебе в рукав,
Зазвучу грозой и граем,
Намурлыкаю муру,
И, конечно, мы сыграем —
Я придумала игру,
(Всё с тобой играть бы мне бы,
Я беспечна и легка):
Ты как будто будешь небо,
Я — как будто облака.

В ГРАД КАЛИНИЙ

В небе море плавных линий —
Небо — морю побратим.
Едем, едем в град Калиний —
Нет, не едем, а летим!

Будет счастье, будет полным,
Без оглядок и оков!
Самолет плывет по волнам
Кучерявых облаков,

В небе маленький приют нам,
Не в обиде — в тесноте.
Мне спокойно и уютно
В самолётном животе.

Я как небо светлокудра —
И с кудряшками, и без!
Мне в калиновое утро
Храбро вышагнуть с небес —

Словно заново родиться,
Словно прыгнуть в новый век,
Я сейчас немножко птица
И немножко человек,

Состою из плавный линий
И шагаю налегке…
Лишь бы только град калиний
Не горчил на языке!

КРИШТИАНОВЫЕ ФАНТАЗИИ. СЕРИЯ 3

                              «…Под пиво и Дзюба’ — звезда.»

Надежда обернулась фейлом
В который раз за много лет…
Глушить бы с горя Бейлис с Бейлом,
И плакать Златану в жилет.

Пенальти незабитых драма
Саднит, но ты Мадрид прости —
Давай считать, что Криш и Рамос
Не ищут лёгкие пути!

О, боли нет острей футболи!
Опять в душе моей ледник…
Но с Дзюбой на одном бы поле
Не села б даже на пикник

Ни с трезвых глаз, ни даже спьяну!
В глазах моих от слез туман…
О, Криштиану, Криштиану!
О, Кросс! О, Мюллер! О, Гризман!

Нет, я, конечно, патриотка,
Покорная раба судьбы,
Но что там пиво — даже водка
Не красит прелестей Дзюбы’!

Пускай в футбольной панихиде
Я одержима, как маньяк…
Россию спас бы только только Хиддинг….
Ну и немножечко — коньяк!

КРИШТИАНОВЫЕ ФАНТАЗИИ. СЕРИЯ 2

После откликов на первый криштиановый стиш родился второй)))
Всем, кто спрашивает меня, почему он вчера не забил, отвечаю: а вы видели, как он улыбался?)))

***
Родной, раскрой свои объятья!
Ведь ты не сердишься совсем?
Ушла на матч в чулках и платье —
Пришла в футболке с цифрой 7.

Ну не рычи, как тигр бенгальский!
Я так, с подружкой в паб зашла…
А на груди по-португальски
Татуировано «Ola!»,

Отнюдь не в честь греховноплотства,
Ни с кем мы не были близки,
Я просто жажду полиглотства
И изучаю языки.

Поверь, я лгать тебе не стану,
Я никогда тебе не лгу!

…А в чем проснулся Криштиану —
Я даже думать не могу.

РОССИЙСКО-ПОРТУГАЛЬСКОЕ

Казалось бы, в порядке нервы,
И жизнь приятна и легка,
Но снова наступает Евро —
Мой праздник и моя тоска.

Газон вполне зелён и сочен,
А в небе — солнце курагой,
Но сборная не так чтоб очень,
И не предвидится другой,

И вновь, помешана на голе,
Уйдя в отчаянный астрал,
Я им ору до хрипа в горле:
Проснитесь, черт бы вас подрал!

О, мир, поделенный на страны!
О, это конкурентство их!
Здесь часть меня за Криштиану,
А остальное — за своих.

То гневным, то молящим взором
Смотрю, что Слуцкий намудрит…
Вот если вылетят с позором
Я эмигрирую в Мадрид!

О, мы не праздные зеваки!
Нет, мы совсем наоборот!
Ой-ой, как пялятся словаки
Недобро в сторону ворот!

А ну, налей-ка мне бокал-ка —
Какая нервная игра!
А может быть, я португалка
По крови маминых пра-пра?

Вот наваждение какое —
Футбольно-матчевый сезон…
Мне и в постели нет покоя,
Я бормочу уже сквозь сон:

Увидеть бы, как мы в финал, да?
Навес, пенальти, угловой…
…И снится мне, что я Роналду,
И забиваю головой.

МУЖЧИНАМ, КОТОРЫХ Я НЕ ЛЮБИЛА

Конечно, когда на душе надпилы,­
Из ста объяснений придёт простое.­
Мужчинам, которых я не любила,­
Приятнее думать, что я не стою,­

Что нету былого во мне запала,­
Что все мои вспышки серомышины,­
Что я совершенно без них пропала,­
И что по пути на свои вершины­

Я встряла в какую-то из расселин,­
Поскольку живу чересчур небрежно…­
Чужой виноград неизменно зелен,­
Чужая любовь неизменно грешна.­

Я строю каркас, возвожу стропила,­
Смеясь ежевично и ежечасно.­
…Мужчинам, которых я не любила,­
Приятнее думать, что я несчастна.­

Ах, как их от холодности знобило!­
Котёночьи жались, смотрели щеньи…­
Мужчины, которых я не любила,­
Порой я хочу попросить прощенья­

За то, что ничто вам не помогло бы,­
За то, что вас не было в междустрочьях..­.

Храни их, Господь, от тоски и злобы!­
Храни их, пожалуйста, пуще прочих!­

БЕЗ ОСКАРА

Я спешу к тебе, я одета броско,
Я несу внутри небольшой вулкан.
Ничего, что мы не получим Оскар,
Ничего, что мы не увидим Канн,

Но зато взгляни-ка на антураж-ка:
Небосвод закатный и сер, и ал…
Ведь бывает! Мнили — краткометражка,
И внезапно выдали сериал.

И пускай судачат, за нами глядя —
Наплевать на сплетника, на глупца…
Зацени тот факт, что другие дяди
Могут только пялиться втихарца

На твою красивую героиню,
Да слюну проглатывать под шумок…
Я тебя собою нагероиню,
Чтобы больше ты без меня не мог.

Пусть кричат, что нам ничего не ценно,
Но опять звучит саундтреком блюз,
И в который раз происходит сцена
Из разряда сцен «восемнадцать плюс»…

Я совсем не думаю об акулах.
Вечнозелен взглядов моих самшит.
И лежат лучи у тебя на скулах,
И лежит рука на мне, и лежит

На твоей футболке моя матроска.
Закраснелось утро — мол, смущено….
Ничего, что мы не получим Оскар.
Хорошо, что всё это не кино.

БАНДИТКА

Я хочу быть злой и манкой,
Что ни шаг — ушами финт!
Беспощадной атаманкой,
Ларой Крофт и леди Флинт,

Быть отчаянной и резкой,
Лучшим детищем Творца,
И притом головорезкой,
Разбивающей сердца,

Быть причиной Рагнарёка,
Лезть вперёд, идти на Вы,
Рыцарицей без упрека,
Всадницей без головы,

Пусть легенды и герои
Нервно курят в стороне!
К чёрту — строи, к Богу — Трою,
Остальное всё ко мне!

Слыть ужасной троглодиткой
И идти по головам,
Быть неслыханной бандиткой
И сдаваться только Вам!

КОЛЕНКИ

Кто-то постигает смысл — и ша!
Кто-то постигает джиу-джитсу.
Я же, не постигнув ни шиша,
Изучаю дырку в старых джинсах.

Дурь кому-то видится во мне,
А другим — в стихах моих нетленка.
Ничего не знаю, лично мне
Через дырку видится коленка.

Холодно. Наверное, сквозняк.
Замотаюсь в простынь, как арабки.
На коленке маленький синяк
И четыре длинные царапки.

В ковш медвежий льётся молоко.
Гончим Псам не помешала б кличка.
Разве все тут так уж велико?
Это так, Вселенка-невеличка.

Рысь смеётся в звёздные усы
Над моей душой переселенки…
Сквозь рванину небовой джинсы
Изучает Бог свои коленки.

ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ ДОЛГИХ ЗИМ

— А нельзя ли…
— Нет, нельзя ли!
— Узнаю… Опять дерзим?

Он приходит, как хозяин,
Через восемь долгих зим.

Будто он имеет право
На меня иметь права;
Будто все мои Минздравы
Не решили, что жива,
И румяна, и здорова,
Нахлебалась счастья — во!
И игрива оркестрово
Совершенно без него!
И свободна по-морскому,
И вовек не обниму,
И стихи пишу другому
Лучше, лучше, чем ему!

Пусть меняет женщин, страны,
Города, материки…

Он звонит, и нам на раны
Длинно капают гудки.

ВИЖУ ХРОНИКИ…

Вижу хроники – боль щемящая
Захлестнёт меня, как волна:
Это было всё настоящее –
И проклятие, и война.
Там не дублями. Там без ретуши.
Не киношная там беда,
И погибшие – значит, нет уже.
Не воротятся никогда.
И пропавшие – значит, без вести,
Без звоночка и без письма,
А оставшимся – скорбь в себе нести,
В опустевшие их дома…
Это боль моя. Это быль моя.
Это вспышками по строфе,
И теряюсь я от бессилия,
И пульсирует в голове:
«Мне б побыть ещё с ветеранами,
Я их в памяти удержу…»
Только рифмами, Богом данными,
Заклинаю я, ворожу
Всеми солнцами, всеми небами,
Всеми силами, что даны,
Чтобы не было, больше не было
Ни проклятия, ни войны.

ТИХОЕ

Я не хочу говорить с тобой о большом —
Лучше без южных и северных полюсов
Я зачерпну тебе небо Большим Ковшом,
Да приручу тебе парочку Гончих Псов.

Я не хочу меморандумов и брошюр,
Мне ни к чему этот пресный язык людской,
Я на морском пошепчу тебе: «шур» да «шур» —
Ты будешь умницей, если поймёшь морской.

Это с обычными будет и хлеб, и кров,
Рис под котлеты, глазурица к куличу,
А у меня — небо тела да море строф,
Да вот ещё то большое, о чём молчу.

ЗАПОМНИ

Запомни её, эту лучшую из суббот,
Храни её, как драгоценнейший экспонат:
Когда огневая Москва оставалась под,
А Бог с новорожденным месяцем были над.
Запомни ребёнка из кресла наискосок —
Вихрастую девочку, что поднимала вой,
И свой апельсиновый сок, и его висок,
Которого — чуть наклонись — и коснется твой.
Запомни детали — до мелочи, до словца,
До видимых букв на салфетке «Аэрофло»…
Как зверь неизменно выходит на след ловца,
Так краткое счастье сегодня тебя нашло.
Оно не приходит надолго — дела, дела!
И градус его торопливости нарочит,
Но Бог подмигнёт и помашет тебе с крыла,
И даже вихрастая девочка замолчит,
Когда он коснется коленки своей рукой
И прыткое счастье сожмет тебя резко — хвать!
И я заклинаю — запомни себя такой,
И даже не вздумай когда-нибудь забывать!

ДО СВАДЬБЫ

Знаю, от ревности гнёт в дугу, и
Жжёт одомашненным очагом,
Но не рассказывай про другую
И не расспрашивай о другом —

Я же тебе не геройский Бэтмен,
Я же тебе не папаша Че —
Я не хочу говорить об этом.
Дай полежать на твоём плече!

Без выяснений — на чёрт на кой нам
Ранить друг друга словами про…
Глупый, ну дай полежать спокойно,
Не выворачивая нутро.

Я не какой-нибудь мудрый Будда,
Я же на грани уже давно…
Слушай, давай полежим, как будто
Вместе — и третьего не дано;

Будто бы ты не отдашь меня им,
Нас изорвавши на бахрому;
Будто мы что-нибудь поменяем —
Ты поменяешь, а я приму;

Видишь ли, верю ещё в такое,
Вот и не жду от луча бича,
Вот и пытаюсь врасти щекою
В солнце горячечного плеча,

Во’ронам чёрным кричу «не каркай!»
Во’роны мне отвечают: «кар!»
Ты называешь меня дикаркой,
Только мне видится, я — Икар,

И не страшны болевые шоки,
Если б исход был не пресловут:
Ты исцелуешь мои ожоги —
Значит, до свадьбы позаживут.

ВО ИМЯ КРЫМА

Ногами топаю сырыми,
Шатаюсь в замкнутом кругу:
Я не могу писать о Крыме,
И не о Крыме — не могу.

Задумчива и смуглолица,
Воспоминания дробя,
Я не хочу ни с кем делиться,
За исключением тебя

Ни алычовым алым спельем,
Ни новосветскою тропой,
Ни уж тем паче коктебельим
Восторгом, выпитым с тобой!

Мне, чересчур словесно меткой,
На рот — сургучную б печать! —
Зачем я сделана поэткой
И не научена молчать

О страстном шёпоте прибоя;
О брызгах звёзд из южной тьмы;
О том, что знаем мы с тобою;
О том, чего не знаем мы;

Как просто и неудержимо
За нашим счастьем шли вразброд…
Пожалуйста, во имя Крыма
Заткни мне поцелуем рот!

ЖЕНЩИНА НА КОРАБЛЕ

Неостынно, неустанно,
Лучшим пёрышком в крыле
Юнга пишет капитану:
Женщина на корабле
Не к несчастью — к поцелуям! —
Всю щетиной исколоть!
Всем небесным аллилуйям
Предпочти земную плоть!
Предпочти горячесть стана
Всей возвышенности фраз!
Клятвы канут, клятвы станут
Недействительными враз.
Я ж по леске тетивы шла,
Глянь — качаюсь на краю!
Всю бери, пока не вышла!
Всю бери, пока даю!
Я — актриса! Я — циркачка!
Я — маяк в туманной мгле!..

…И опять на море качка —
Женщина на корабле.

ЩАСТЬЕ

Ты подарил мне дерзкий город,
Задиристый и молодой:
Вот дом, где жил ты, окна, двор вот —
А я всё маюсь ерундой,
А я всё сердце рву на части,
Слова особые ища…
Мы пили кофе там, где «щастье»
Писалось через букву «ща»,
Я шла, немея и глазея —
Вру, мне летелось, а не шлось, —
А в краеведческом музее
На нас смешно косился лось.
И было небо чистым, влажным,
Лохматым, юным и нагим…
И ты делился чем-то важным
И бесконечно дорогим.
Наверно, поздно рвать стоп-краны.
Нам быть в дороге навсегда.
Нас ждут исхоленные страны,
Причесанные города,
Где к чистым облакам — крахмальчик,
А замкам — платья из плюща,
Но мне дороже город-мальчик,
Где «щастье» через букву «ща».

НЕ ПОМНИТЬ

Все будет так тускло, если
Забыть про шальные дни…
Устроиться в жёстком кресле,
Пристегивая ремни.

Не помнить о чём-то личном,
Чего бы не отдала:
Как в городе не столичном
Звонили колокола,

Как в ветра весёлом визге
Метелило до зари,
Не помнить тебя и виски,
Что жгли меня изнутри.

Сказать стюардессе: — Чай нам!
От чая быть во хмелю,
Не помнить твоё случайно
Пророненное «люблю».

Не помнить, как был там снег бел,
А дни наши — огневы,
И падать с ночного неба
В горящую пасть Москвы.

БАЛТИКА

А ты научил меня радости быть нагой —
Не прятать ни душу, ни грудь, ни изгиб бедра…
И снова нам выпала Балтика, дорогой —
Холодное море и теплые вечера.

Пусть счастье для нас написал не Моне, а Босх,
Пусть нежность твоя — это шёлк, а не кашемир,
Я маленький, хрупкий, вполне всемогущий бог —
Ведь это же я натворила наш странный мир,
В котором есть место и жару, и мерзлоте,
Который Голгофа — и мягкая колыбель…
И, может быть, это неплохо, что я не те,
С которыми Чёрное море и Коктебель?

Во мне видят солнце — а это горит пожар,
В тебе видят силу, не чуя больных заноз…

Бог-девочка ревностно дышит в твой мягкий шарф
С единственной целью — согреть всемогущий нос,
Поскольку ну как это — с насморком демиург!
Нелепо же, шмыгая носом, творить миры!
Уверена, нам еще выпадет Петербург,
Где ветры, как я, и порывисты, и остры,
Где ночь, как и ты, и загадочна, и светла,
Где воздух привык быть пронзительным и сырым…

Ты греешь мне руки — и столько во мне тепла,
Что, может, и с нами когда-то случится Крым.

ВЕДЬМОВО

Хоть и летучая — чай, не жаба ж! —
Много ли пользы с моей метлы?
Если велишь не летать на шабаш —
Значит, пойду подметать полы.

Бог не броню мне, а скорлупу дал:
Больно хрупка, да язык остёр…
Ты мне тот бес, что меня попутал,
Ты инквизитор и ты костёр.

Сколько бы ни было в мире женщин,
С кем бы из них не встречал зарю,
Солнце пожухнет и станет меньше
В день, когда я на тебе сгорю.

ШТОРМОВОЕ

А все её фразы он делит всегда на два…
Она понимает, что всё это произвол, но
Опять говорит ему: кэп, я совсем трезва,
А то, что шатает — я думаю, это волны.

Наверное, крайне забавно — смотреть на них,
Разобранных — парочка ярких деталек «Лего»…
Она говорит ему: кэп, у меня жених!
Хотя у неё их вагон и ещё телега —
Она их дина’мит.
Внутри её — динами’т,
Такой не скитаться по серым унылым клетям!
Она бестолковое море: её штормит,
И ей ничего, ничего не поделать с этим!

Он треплет макушку — чего ты, мол, не шторми!
Она только глянет лукаво: давай ещё-ка,
Прижми, обними, не томи меня, mon ami!
Ты трогай коленку, а я буду чмокать в щёку!

И можно бы верить, и можно дышать едва,
И можно бы — к солнцу, отбросив сомненья наземь,
Но все её фразы он делит всегда на два,
Хотя не ошибся бы, даже умножив на’ семь.

А после кончается вечер, вино, права,
И буря молчит, устыдившись ночных раскатов,
И сердце качает бессмысленные слова,
Как море качает обломки больших фрегатов.

КАП, КАП

Туча ползёт, как большой краб.
Дождь монотонно бубнит рэп.
Дождь говорит ему: «Кап, кап!»
Я говорю ему: «Кэп, кэп!»

Хоть и могу получить втык,
(Он у меня вообще строг),
Я ему пальцем в плечо — тык! —
Чтобы потрогать его впрок.

Чтобы натрогаться им всласть.
Чтобы затрогать его вдрызг.
Он, вероятно, моя страсть.
И под футболку рука — рыск.

Выиграть, что ли, какой матч?
Стать мастерицей по фу-кунг?
Чтобы не гнал со своих мачт
И не мечтал про других юнг.

Море прекраснее всех неб.
Небо глубиннее всех морь.
Я говорю ему: «Кэп, кэп,
Ты, вероятно, моя хворь.»

Краб уползает — и то хлеб!
Дождь, безусловно, смывал тлю.
Я промолчу ему: «Кэп, кэп,
Я, вероятно, тебя лю…»

НАШ БОГ

                             «Бог есть любовь»
                               Библия

Я прикасаюсь к тебе губами,
Мой неприру’ченный ловелас,
А бог, который столкнул нас лбами,
Следит за нами, прищурив глаз.

Пусть ты порою дождливей англий,
Я выдыхаю пустое «ох!»
Наш бог, конечно, совсем не ангел,
Но он, наверно, на то и бог.

Наш бог с улыбкою арлекина
Непрост, задумчив, слегка космат.
Твой «Фаренгейт» и мои «Москино»
В один мешаются аромат
Уже три года. Уже три века.
Уже три эры и сто эпох.
Мы два неправедных человека,
Но где мы вместе — там с нами бог.

Пусть кто-то смотрит на нас недобро —
Наш бог хранит нас (а мы — его).
Ведь если правда про ев и рёбра —
Меня ваяли из твоего.

МАУГЛИ

Ты дикая и аморальная,­
Но он тебе всё время рад.­
Напишешь что-нибудь нейтральное­
Навроде «завтра будет град».­

Бурчишь под нос «и ты осёл, и я­
Ослица». Думаешь: «не ной!»­
И пишешь что-нибудь весёлое­
Навроде «завтра выходной».­

А боль внутри такая адская,­
Тепла такой неурожай,­
Что пишешь что-нибудь дурацкое­
Навроде «так что приезжай!»­

Писать нежнее — что Балу пасти,­
Нет смысла, скажет — хватит врак!­
Он вечно пишет только глупости,­
И ты бубнишь, что он дурак,­

Что в тоне слишком много снега, да­
Не приручить тебя, гюрзу…­
…А дальше злиться больше некогда,­
Поскольку он уже внизу,­

И ты бежишь босая на’ угли,­
На раскалённую золу,­
И виснешь, виснешь, словно Маугли­
На сильной шее у Балу.

ПАЗЛ

…и когда ты во мне, а не просто возле,
Понимаю, что пазлы вошли в пазы.
Но зачем-то всегда наступает ПОСЛЕ…
Мы лежим, две причины одной грозы,

Время тянется ниточкой из клубочка,
Время тает слезами снеговика…
Я смотрю, как лежит на груди цепочка,
А пониже цепочки — моя рука,

По-хозяйски, а может быть, по-рабыньски —
Разбираться не время, невмоготу,
Так как пальцы, бесстыжие первобытски,
Торопясь, устремляются к животу…

Опоздавшая Золушка на балу я,
Я циркачка, идущая по ножу…
Как бессовестно радостно я целую,
Как бессовестно долго я ухожу!

А назавтра, пусть мы в круговерти дел всё,
Отпускает сжимающий сердце спазм —
Ты опять никуда из меня не делся,
Потому что однажды сошёлся пазл.

ЭДЕМ

А в рай покуда оставлен лаз,­
При мне принцессова диадема,­
Но жалит холод любимых глаз­
И жгут морозом сады Эдема.­

И я с попавшей под хвост вожжой­
Даю спокойно пустые губы, ­
Когда приходит ко мне чужой -­
Хороший, солнечный и нелюбый, ­

Любимец мамы, кумир подруг­
Целует ямку на подбородке,­
И греет жар нелюбимых рук­
Теплом от адовой сковородки.­

НРА!

Хочется, чтоб шарф мо­й тобой пах.
Я у тебя мелкая, как­ клоп.
Хочется быть сильной­ такой — бах! —
Щёлк каблучком — мир­ и спасён, хлоп!

Смелой бы стать! В пр­орубь в мороз — бух!
Чтобы сказал: ты мол­одец, мощь!
Хочется быть лёгкой ­такой: пух! —
Чтоб вообще всё на З­емле мочь!

Хочется быть солнцем,­ как бог Ра.
Чтобы никто мне не с­казал «стоп!»
Хочется так, чтобы т­ебе нра,
Только я вся как-то ­не та, чтоб…

То хохочу, то я кисле­й клюкв,
То говорю: я вообще ­пас!
Ладно хоть есть трид­цать с хвостом букв,
Значит, из них и соб­еру пазл —

Сложится стих (проза ­моя — вздор!)
Пусть он горит солнц­ем, как бог Ра,
Лёгкий, как пух, сил­ьный, как бог Тор,
И вообще, пусть он т­ебе нра!

БАРОНКА

И дар-то дали — давай, рифмуй-де!
А ты в фигуре всего лишь катет.
Когда так любишь, что даже мутит,
Когда так больно, что всё не катит,
Тебя доводят — а не до брани,
Тебя уводят — а ты в обрате,
Тебя заводят — и ты на грани,
Тебя возводят — и ты в квадрате,
Когда — зазноба, да от озноба
Бокал поднимешь — и чокнись: «Ну, за…»
Когда вы вроде в квадрате оба,
Да всё выходит гипотенуза,
Когда что справа, что слева — угол,
А взгляд твой медлен, пустой и бычий,
Когда сжигают безлицых пугал,
Крича, что это такой обычай,
Когда горящий экран у смарта
Тебя затянет — почти воронка! —

Тогда и вспомни, что ты не Марта,
И улыбайся, моя баронка.

ИНДЕИЦА

Внешность обманчива, хрупкость обманчива,
Мнить, что сломаюсь, вовек не моги!
Я бы могла на пиро’ги с команчами,
А не с подругами на пироги’.

Я по опасности спорю с вулканами,
Love моя — лавой, от страсти — красно’!
Я бы могла и в вигвам с могиканами
Вместо того, чтоб с друзьями в кино.

Я бы могла ни на что не надеяться,
Скальпы снимать со своих обоже,
Я бы могла быть отличной индеицей,
Я мокасины купила уже!

Я бы сражалась со всякой зловещиной
В шкуре бизона… Но, слушай, пока
Можно я буду растерянной женщиной,
Маленькой, слабой и ждущей звонка?

И МНЕ ПОКАЖЕТСЯ…

А он потянет за поясок
Да обожжётся о незагар мой…
И мне покажется, я — песок,
Песок не са’харный, но саха’рный.
.
Я выдам глупости на-гора,
И он подумает: «Ты близка мне…»
И мне покажется, я — искра’,
Впервые высечена из камня.
.
И растечется ненужный грим,
И благодарность заменит просьбы,
И мне покажется, я — Гольфстрим,
И без меня он давно замерз бы.
.
Господь нас снова нам ниспошлёт —
Пусть не примерным, но христианам,
И мне покажется — я полёт
Над Атлантическим океаном.
.
Я буду смесью из всех стихий,
Не понимая, зачем строка мне,
Пока не вспомню, что я — стихи,
И буду высечена на камне.

УПОИТЕЛЬНО СВОБОДНА

Жизнь вполне многозаботна.
Не решаю ни рожна —
Упоительно свободна,
Восхитительно пьяна!

Хочешь, буду дамой треф я —
Острой, но не роковой?
В вальсе кружатся деревья
У меня над головой,

Никому не арестантка!
Ноги, это что за дрожь в…?
Ах, асфальт танцует танго
С каждой из моих подошв.

Идеалу антиподна,
Концентрированно-Я!
Восхитительно свободна,
Упоительно твоя!

Я НИ НА ЧТО НЕ НАМЕКАЮ

Весна апрельски плутовская
Одета в юбку и чулки…
Я ни на что не намекаю,
Но в поле спарились жуки.

Иду, и юбка так узка, и
Под солнцем кудри золоты…
Я ни на что не намекаю,
Но под окном орут коты.

Моя улыбка шельмовская
Снимает взглядов урожай…
Я ни на что не намекаю,
Но поскорее приезжай!

О ПОЭЗИИ

Пока хорошие поэты
Ваяли мрачные стихи,
Я выдавала пируэты
Недраматичной чепухи.

О, их высокая натура
Сечет словами, словно прут:
Чего, мол, радуешься, дура,
Раз все когда-нибудь умрут?

Мол, только боль, тоска и смрад есть,
А также горе и порок…
А если ты пророчишь радость,
Какой ты, к бабушке, пророк?

Ну вот была б хотя б не в паре —
Страданьям бы поверил зал!
Но ни один нормальный парень
Меня покуда не бросал.

Не в тренде и не молодёжно —
Ни ран душевных, ни бинтов…
Но, может, я не безнадёжна?
Я ж сочиняла про котов!

Теперь пойду с другими в ногу,
И будет лёгким этот путь.
(Мы все воруем понемногу
Чего-нибудь и как-нибудь),

И намастырюсь так балакать —
О, конкурент, не обессудь! —
Что даже Бродский мог бы плакать,
И уловить не мог бы суть.

ЗОЛОТОЙ НАЛИВ

Тебе не хочется об этом —
Ноже, верёвке и свинце,
Но если ты рожден поэтом,
Так страшно думать о конце…

Ты мог быть лёгким и счастливым,
А жизнь — уютна и тиха,
Но зреют золотым наливом
Плоды раздора и греха,
.
Твой крик сквозь век до срока врос в тишь,
Так выдай всё до потрохов,
Ведь гнёт к земле, пока не сбросишь
Тугие яблоки стихов.
.
Плевать, что ты пустой и слабый!
Пока кровят твои слова,
К тебе, ликуя, тянет лапы
Твоя кабацкая Москва,
.
Костюм концертный ладно скроен
И жадно ждёт тебя партер…
Забудь, что он уже построен —
Твой персональный Англетер.

МУЖСКОЕ

Я вообще-то мужик завидный,­
Не привередливый и простой.­
Встретился с девушкой миловидной -­
С мозгом, талантом и красотой.­

Даже не жаль заработать грыжу -­
Лишь бы беречь её целый век!­
Это тебе не хухры-мухры же!­
Это же творческий человек!­

Только не знал я, что это вызов.­
Думал, небесная благодать.­
Как я устал от её капризов — ­
Мне вам без мата не передать.­

Дома всё есть: щи, картошка, хлеб, но­
Губы надует и тянет: «Фэ!»­
Для вдохновения ей потребно­
Четверть зарплаты спускать в кафе.­

Ох, не взорваться бы до поры бы!­
Ладно, не нравится колбаса -­
Жри, как японка, сырую рыбу -­
Мне же не жалко, моя краса!­

Я отстегнул ей на туфли, клатчи -­
Сумка без ручки — маразм, фигня!­
Нет, всё равно то молчит, то плачет -­
Кризис, мол, творческий у меня!­

Мол, не играет в душе соната!­
И от тоски её не спасти!­
Слушай, достала!!! Ну че ж те надо, ­
Мать твою к бабушкам разъети!­

Хватит с меня этих санта-барбар,­
Щас я напомню, что ты моя!­
-Фу, — говорит, — ты мужлан и варвар,­
И невоспитанная свинья.­

Рук не помыв, говорит, не лапай­
Платьев концертных от Fashion New. ­
Господи, дай мне простую бабу!­
Эту я скоро уже убью!­

Я соглашусь уже на любую,­
Я абсолютно на всё готов!­
Чтобы ей по боку Фет и Бунин,­
Натка Безухова, Пьер Ростов,­

Чтоб не радела, блин, за культуру!­
Бабу — не ангела во плоти!!!­
Только не толстую. И не дуру. ­
И без детей. И до тридцати.­

ХОРОШО, МАРТА!

Хорошо, Марта. Я тебя понимаю.
Улыбнись, что ж ты. Радуйся, пой, смейся!
Ты прости, ладно? Знаешь, ведь я с трудом вник —
Мне в твоих просьбах слышался грай ворон.
Хорошо, Марта. Тридцать второго мая
Нет и не было. Мы поженимся через месяц.
Это, может, даже здорово — муж-садовник.
Я не вру, Марта. Врал для тебя барон.

Хорошо, Марта. Я не летал на ядрах.
И олень в норме — я не растил вишен,
А ещё, Марта, не совершал подвиг
Между полднем и одиннадцатью утра.
Я теперь, Марта, годен для травоядных,
Я теперь пресен. Так что давай подпишем
Ведь тебе нужно только мою подпись —
Ту, что не поставил тот, кем я был вчера.

Но ответь, Марта, я тебе был нужен?
Или суп только в толстой большой кастрюле?
Или быт только, как апогей фарта?
Я не принц, знаю, где мне — на полконе…
Веселись, Марта, пой и готовь ужин,
И пускай ужин хвалит и ест Мюллер,
Ведь теперь складно всё у тебя, Марта,
А барон бродит где-нибудь на луне.

Не кричи, Марта, просто скажи про порох.
Не реви, Марта, станет еще плоше.
Не грусти, Марта, я тебя понимаю.
Быть собой трудно, давят со всех сторон.
Помолчи, Марта, и не тони в спорах.
Вон олень с вишней, вон моя пол-лошадь.
Я вернусь, Марта, тридцать второго мая,
В шесть часов дня. Искренне твой, барон.

КНИГА ДЖУНГЛЕЙ

Мне бы в сердце — пулю, а мне — стрелу.­
Мой извечный лозунг: «Давай сглупим!»­
Я давно и больно люблю Балу,­
И Балу покуда ко мне терпим.­

Небосвод над джунглями рассечён­
Коготками звёзд.­
Он меня настиг.­
Мой упрямый хищник не приручён,­
Он опасен зверски, медвежьи дик,­

Но отныне так — никаких погонь,­
Про потом — нельзя, а сейчас — дари.­
Мы с Балу лежим и глядим в огонь,­
А огонь у нас глубоко внутри,­

И, танцуя в джунглях, как на балу,­
Потому что мир мой одушевлён,­
Я давно и сладко люблю Балу,­
И Балу, конечно, в меня влюблён.

БОГАТСТВО

Пара булочек-плетёнок,
Пара крыльев за спиной,
Свитер, серый, как котёнок,
И такой же шерстяной,

Стих, надумавший слагаться,
Незнакомца комплимент —
Вот и все мое богатство
На сегодняшний момент.

ТЮЛЬПАНЫ

Ну давай же, ветер, мне март неси, вей!
Я — весна, смешлива и молода!
Ты видал, конечно, и покрасивей,
Но таких хорошеньких — никогда!

Мы с весной пропали — а может, паны, —
Нас не разберёшь и не укротишь!
Я иду домой и несу тюльпаны,
И ещё чуть-чуть сочиняю стиш.

К каблукам приластилась мостовая,
И ручьи бросаются к сапогам…
Я — весна, я новая, я живая,
И повсюду рады моим шагам,

Потому что вот она, неба кромка!
Потому что март моё сердце — хвать!
Я хочу смеяться легко и громко,
И ещё немножечко танцевать,

Уплетать печенья и марципаны,
Быть собой, и женщиной, и весной,
И идти домой, и нести тюльпаны
По морозной улице ледяной.

ЧЕЛОВЕКАРИ

Если всё идёт насмарку, и
Светят мысли, в голове горя,
Стало быть, зелёным маркером
Нарисую человекаря.
.
Я с любовью в озорстве творю,
Без надежд увековечиться,
Нарисую человекарю
Жёлтым цветом человечицу.
.
Серый цвет не выносила я…
Не прошусь к тебе советчицей,
Но смотри, какие милые
Человекарь с человечицей:
.
Пусть немножко схематичные
И, конечно же, не вечные,
Но ужасно симпатичные
И прекрасно человечные!

КНИЖКА

Прости её, Всевышний Автор
Бульварной книжки про неё,
Что не оценит всех метафор,
И тонких шуток остриё,

Что те листы, где про любовь и
Побег к чертям с материка,
Лоснятся пятнами от кофе
И шоколадного рожка;

Прости ей след от чайной ложки
И туши, капнувшей с ресниц,
Прости растрёпанность обложки
И стопку вырванных страниц —

Что до сюжетного ей строя?
Сжигает, дымом расклубя,
Про нелюбимого героя,
И не геройскую себя.

Не заводи Свои пластинки
Про смысл любого существа —
Рисуй красивые картинки,
Пиши красивые слова,

А мудрость — что Ты, ну зачем ей?
Легка, как Твой небесный слог…
Насочиняй ей приключений
И не садись за эпилог.

ПОЖАРИКИ

Ты думаешь — стихи, а это — правда всё,
Она дерзка, бесстыжа и жарка…
Да высказать ли мне, как это радостно —
Не засыпать без твоего звонка!

Мне в прозе никогда так не признаться, и
Пытаюсь расписать тебе азы:
Как пью слова, смакуя интонации,
И пробую твой голос на язык…

Что хочешь — требуй, только также требуйся!
Мой дар в ответ отнюдь не чепухов:
Я буду выплетать смешные ребусы
Цветных и вечных искренних стихов —

Мои непотушимые пожарики,
Пусть разлетятся стаей лебедей,
Пускай взмывают в небо, словно шарики,
И радуют каких-нибудь людей!

Чего в них — ну гиперболка, метафорка…
А проберут до душ и позвонков!
Всё потому, что их смешная авторка
Не засыпала без твоих звонков.

ТВОЙСТВЕННОСТЬ

Знаю, за душу мою нынче жёсток бой…­­
Тот, кто мне дал тебя — свят? Лукав?­­
Мне хорошо с тобой, мне хорошо с тобой,­­
Я утыкаюсь тебе в рукав,­­

Путаюсь в чувствах и их масштабах, и­­
Вмиг раскаленная добела­­
Я собираю родные запахи,­­
Как обезумевшая пчела.­­

Всё в этот вечер во мне, живой, слилось.­­..
Мысли придушенной хрип: «Тика’й!»­­
Только мне свойственна эта твойственнос­­ть,
Я и приручена, и дика,­­

Я никогда тебя не покину, да!­­
Я, обстоятельствам вопреки,­­
Твойственней куртки твоей накинутой,­­
Твойственней тёплой твоей щеки…­­

А уходя, не подам и виду, мол­­
Плавали, знаем, до новых встреч…­­
Ты же меня для чего-то выдумал -­­
Значит, придумаешь, как сберечь.

In vino veritas

In vino veritas, in aqua sanitas
(Истина — в вине, здоровье — в воде)

Не то чтоб спрашивал: «Доверитесь?»,
Не то чтоб чувств пылал накал…
Он говорил: «In vino veritas!»
И подливал вина в бокал,
А взгляд, прищуренный монголово,
Бродил по телу — сумасброд!
Но истина кружила голову
И сладко обжигала рот.
И было зелено и молодо…
Ты мог спасти, моя тоска,
Но было слишком много холода
И слишком не было звонка.
И может быть, спасла б напуганность,
Спасли бы разум и покой,
Но было слишком мало пуговиц,
И ткань скользила под рукой…

Он позвонит — сошлюсь на занятость.
Ты предложил вина, родной…
Я говорю: «In aqua sanitas!»,
И истина висит виной.

СНЕГ НАД КОЛОМНОЙ

Не люблю я зим — под шубой всегда крыло мну…
Но сегодня, изменяя любви к жаре,
Я пишу о снеге, падавшем на Коломну,
В молодом, смешном, несдержанном январе.
Как он знал, чем крыть, как верил, что на все сто прав,
Заполнял собою все, был и тут, и там,
Как уверенно выснеживал свой автограф
По прохожим, подоконникам и котам,
По машинам, крышам, шапкам и головам — чик!
И по контуру гостиничного окна,
Будто Бог смеялся, дуя на одуванчик,
И летели с неба легкие семена…

А сегодня снится (к счастью или назло мне?):
Ты задумчиво смакуешь бокал вина,
Будто тоже что-то знаешь про снег в Коломне
И законтурье гостиничного окна.

Я СНЕГУРОЧКА

Может, просто не надо садиться в чужой трамвай —
Всё равно пробираться по льдам, холодам, заносам.
Он звонит: — Ты в порядке? — Ага! — Ну, давай! — Давай!
И шагаю работать колдуньей, пошмыгав носом.

Леденящие джинсы и в инее мех пальто…
Знаешь, как хорошо притворяются лицедеи?
Ну давай разбежимся, расстанемся, ну а что?
Я Снегурочка, холод не страшен мне, по идее.

Я волшебница, ёлочка вспыхнула, раз-два-три,
Я с улыбкой творю чудеса — а куда деваться?
Ну давай разойдёмся, разделимся, чёрт дери,
Всё равно же не вместе.
В прогнозах — мороз за двадцать.

Раскорябаем прошлое: трещина, шрам, надпил,
Там серьёзно, там искренне было, а нынче — блуд же?
Кто они, эти женщины, если ты их любил?
Неужели ведьмее меня, неужели лучше?

Знаешь, вот я чудесница, свет мой неоспорим,
Будет надо — взлечу! Ты не веришь? А я взлечу, да!
Но потом возвращаюсь домой и смываю грим,
Совершенно не зная при этом, как делать чудо.

МОЕЙ ЭЛЕЧКЕ

Прекрасно утро ранней пташки!
(Я, хоть сова, — её сестра).
На крыше у пятиэтажки
Лежит рассвет. И в семь утра

Она выходит из уютца
В прохладное большое вне,
И волосы беспечно льются
Лучами солнца по спине.

Морозный воздух паром вышит,
Зима со снегом не в ладу.
Она, конечно, мне напишет
Письмо большое на ходу.

Рассвет ползёт неровно — странно,
Как будто небо подшофе…
А ей кивают рестораны
И машут дверками кафе.

Когда мне грустно и нелепо,
Я вспоминаю, что мы с ней
Опять пойдём в «Папашу Беппе»
По миру, полному огней,

Где пахнет пиццево-кофейно,
Италия и прошлый век.
Она, конечно, очень фейна —
Такой уж это человек!

Клочок бумаги. Фраза «сча… есть».
Есть! Абсолютное, притом!
Когда она, со мной прощаясь,
Ревёт — я думаю о том,

Что вновь она, меня приветя,
Попросит день: Позлатовлась!
Какое счастье, что на свете
Она однажды родилась!

ПРОЩЕНЬЕ

Снег не идёт — глядит в проём оконный,
Как женщина, забыв про важность строк,
Не встав с колен, молчит перед иконой,
Где лик Марии светел, чист и строг.

Мария не отдаст её наветам,
Убережёт, укроет снегово…
И женщина сияет мягким светом,
Узнав благую весть под Рождество.

Беззвёздно небо — тёмная портьера…
Прости её, Господь, благослови!
Её всегда спасала только вера
В отсутствии надежды и любви.

Расстелен снег — большое полотенце,
Земля укрыта — кажется, чиста…
И вновь на ней рождаются младенцы —
Прощеньем за распятого Христа.

А Я БЫЛА БЫ КРЕСТЬЯНСКОЙ ДЕВКОЙ

Вот жизнь научит — и станешь дерзкой.
Не избалуют — и не проси!
А я была бы крестьянской девкой,
Когда бы в старой жила Руси.

Не знала б химий да прочих физик,
Без них понятно: весна к теплу.
А если б барин меня и высек —
Дак то ж за дело, а не по злу.

Не избежала б любовной драмки,
(Таких-то видных сыщи в селе!)
И принесла бы однажды мамке
Большой подарок да в подоле.

И пусть бы бабьи жужжали жала,
А мне не жалко, а мне чего?
Борщи б варила, сынка рожала,
Да причащалась не в Рождество,

А так, как надо — ежевоскресно,
Безмерно веря, что Бог спасёт.
И мне бы было неинтересно,
На что родилась, жила б — и всё!

Молву гнала бы за створки ставень,
Да ухажёров — парней-кутил.
Меня бы барин да не оставил,
Меня Господь бы за всё простил.

Когда там думать о произволе?
Вон печь, вон пряжа, вон решето…
А нынче — воля, сплошная воля,
Да только бабе она на что?

И борщ неясно кому наварен,
И на работе сплошной завал…
Чего глядишь-то? Голодный, барин?
Айда-ка ночью на сеновал!

ВИЗАНТИЯ РУХНУЛА

Византия рухнула. Ты прости ей.
Ты не знал, как пло’хи её дела.
Быть непросто всё-таки Византией,
А она не так уж и подвела.

Сколько света было в ней, сколько света!
Но чужая зависть — всегда напасть.
Кто подумать мог на момент расцвета,
То, что ей однажды случится пасть?

Неспонтанна эта её спонтанность.
Без неё ты будешь и брав, и здрав,
Но она была для тебя, как данность,
И внезапно пасть не имела прав.

Защитить её не нашёл запала —
Сохрани дукаты, как талисман,
Ведь теперь, когда Византия пала
И Константинополь в руках осман,

Ни к чему рыдать о неповторимом —
Слава Богу, есть то, что нажито —
Ты, смеясь, любуешься Третьим Римом,
Хоть и знаешь: это уже не то…
__________

Впрочем, что за дело нам до империй?
Это всё — учебник за пятый класс!
Ты силён, насмешлив, самоуверен,
Ты разумен, вечен и светлоглаз.

Да и я, бросаясь в перипетии,
Хохочу — бессмертна и молода!
…А на месте рухнувшей Византии
Вырастают новые города.

БАРАШЕК ТУТ

Радостно, радостно до мурашек,
Краской измазана пятерня.
Ты улыбаешься мне, Барашек,
Нарисовавшись в начале дня.

Плавишь мне сердца пустого пластик —
Кажется, больше ты не фантом…
Пусть над тобою заносят ластик —
Я подрисую тебя потом.

Я попривыкла, что жизнь виражна:
Впадина/тропка/гора-дуга…
Знаешь, Барашек, а мне не страшно,
Даже когда ты идёшь в луга,

Даже когда ты спешишь к овечке,
Даже когда ты ни «бе», ни «ме»,
Я тут играю в свои словечки
И отправляю тебе в письме.

Да и к чему мне слетать с катушек?
Ты понимаешь, ты не простак,
Что ни одна из твоих пастушек
Не нарисует тебя вот так.

И от чего мне терять рассудок-
Те, кто ослепли, но не немы, в
Бешенстве трогают мой рисунок,
Рук предварительно не помыв…

Что мне до их исступлённых ма’ет?
Были бы краски да пыл не гас…
Знаешь, они меня не сломают,
Чтоб рисовала под их заказ

Пёсиков… Скажешь, что я мудра? Нет,
Просто я знаю, что рядом ты.
Если они меня всё же ранят,
Я нарисую себе бинты,

Пластырь, зелёнку, легко и споро
Справлюсь с хандрой, не поднявши вой…
Ты нарисуешься очень скоро —
Тёплый, отчётливый и живой,

Я улыбнусь непривычно робко,
Слева магнолии расцветут —
Там вместо сердца лежит коробка
С надписью крупной «Барашек тут».

МЫ ЛЮДИ

Пожалуй, величия в нас ни на грамм,
Мы страшно запутаны в собственных жизнях —
Мы люди. Нам хочется маленьких драм:
Детей непослушных, любовниц капризных,

Женатых любовников, строгих мужей,
Сердитых начальников, в семь — на работу,
Нам хочется быть постройней, посвежей,
И чтобы хватало на шоппинг в субботу;

Писать сочинения детям в тетрадь,
Читать детективы в плохом переплёте…
Мы люди, и мы не хотим умирать
От маленькой бомбы в большом самолёте!

Кого нам бояться, кого нам винить —
Планета погрязла в убийствах-саркомах…
Мы люди, и мы не хотим хоронить
Ни близких людей, ни людей незнакомых!

Нам больно. Нам страшно. Но всё же пока
Мы люди. Мы живы. Хоть рядом — болото…
Я долго смотрю, как, буря облака,
Летит самолёт над могилой пилота.

КОЗА-ДЕРЕЗА

Если вечер сер, или, скажем, бур —
Тот же час подавай ей гром!
У неё в словах иногда сумбур,
В мыслях — ветер, а в кофе — ром.
И за это он на неё сердит —
Попрыгунья, мол, стрекоза!
Но когда она на него глядит,
У неё сияют глаза.

Чувства в ней кипят, дни её горят,
Словно колят с десяток шил.
И ему порой лепит всё подряд,
Как Бог на’ душу положил.
А порой сотрёт сорок пять начал,
Прежде чем черкнуть письмецо…
Но когда он ей говорит «скучал!»,
У неё светлеет лицо.

И почти всегда всё ей — трын-трава!
Раскрасотка да молодец!
Но порой она чересчур жива,
Словно в ней с десяток сердец.
И тогда ей мало, звонки и чат
Пролетают пулей сквозной.
Коромыслом чад, все сердца стучат
О решётки клетки грудной.

И она так ждёт, что приедет он —
Сдержан, холоден, как кремень,
Телефона звон, и из дома — вон,
Рядом сесть, пристегнуть ремень,
Он притянет, чмокнет, прижмёт щекой —
Мол, привет, коза-дереза!
И пока она под его рукой,
У него сияют глаза.

А Я РЕШИЛА УЕХАТЬ В ПИТЕР…

Тут — буффонада, и каждый — буф,
А я решила уехать в Питер,
И три десятка обычных букв
Сменить на тридцать изящных литер.

Помчится поезд, вовсю трубя…
Прости за вольность марионетку —
Раз не бросаю никак тебя —
Хотя бы брошу в Неву монетку.

Поверь, я снова себя верну —
А значит, важно ль, кого целую,
Пока монетка идёт ко дну
Легко, бездумно, напропалую?

НЕ БОЙСЯ

Я вольная! Чего мне — вон, с утра пою,
Как вечер — на свидание бегу.
Не бойся, я души не поцарапаю,
А спину на эмоциях могу —

Но это ерунда, не надо прятаться,
Дай полечу: макаем ватку в йод…
До свадеб заживают неурядицы,
Уж до моей-то эта заживёт!

Ну что ты, глупый, смотришь так опасливо,
Не будет катастрофы — обними!
Мы будем жить, как в сказках — долго, счастливо,
С какими-то хорошими людьми,

С детьми (мои — ужасные проказники),
Собакой, попугаем и котом,
И, может быть, созваниваться в праздники…
Но это всё потом, потом, потом!..

Знай: даже если ветер всё развеет, то
Останутся те дни, где ты был мой!
У нас есть дом. Мы оба знаем, где это —
Поэтому поехали домой.

Посторонним В

Двоим, придумавшим прибой,
легко купаться в лунном свете,
а кто кому необходим —
вопрос не задан, но закрыт.
А может, просто мы с тобой
две тучки — вовсе не медведи,
и вместе по’ небу летим,
пока не выльемся навзрыд.

Я маюсь стиховорожбой,
пугаюсь, если ты прочёл, и
боюсь подумать, чья возьмёт
и сколько бросят в нас камней.
А может, просто мы с тобой
совсем неправильные пчёлы,
и оттого наш мёд — не мёд,
а что-то больше и важней.

И если в будущий четверг
Я не сбегу до пол-второго,
(А способ может быть любой —
Паром, ТрансАэро, СВ..)
То может, будет фейерверк,
а может, будет катастрофа…
А может, просто мы с тобой
И надпись «Посторонним В…»

УЛЫБАЙСЯ, ДЕВОЧКА!

Оттого, что небо бывает чёрно,
Не ценней ли, девочка, синева?
Не жалей о том, что сажала зёрна —
Пусть местами выросла трын-трава,

Поклевали вороны-ястреба всё —
Журавли залечат досаду ту.
Улыбайся, девочка, улыбайся
На обиды, зависть и клевету.

Понимаю, девочка, сводит скулы,
Только мир утопий недостижим!
Оттого, что в море живут акулы,
Разве стало море тебе чужим?

И о чём тут плакать, ломая руки —
О предавшем просто и не скорбя?
Не жалей ни дня о продавшем друге —
Может, много выручил за тебя!

Может, грош неломаный, или даже
Целых тридцать выудил серебром…
Вроде, души выгодны для продажи —
Разживётся, значит, теперь добром!

Много будет лживых и пустошумных…
Улыбайся искренне всем подряд!
И прощай их, девочка, неразумных —
Видит Бог — не ведают, что творят.

КРУШЕНИЕ

                                                       СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ПОГИБШИХ ПРИ КРУШЕНИИ САМОЛЁТА А321

У Олега болит голова. Он сердит. ­
Чемодан в багаже, на руках только кейс.­
У Олега проблемы с женой и кредит.­
Питер ждёт… На табло — неотложенный р­ейс.

У Смирновых «трагедия» — трое детей.­
Уследи за такими в аэропорту!­
Старший, Владик, всегда преисполнен зат­ей,
Где билеты? У младшего, Макса, во рту.­

Рядом — леди. При ней и одежда, и стать,­
Бросит детям Смирновых: «Унять баловств­о!»…
Маргарита Петровна боится летать,­
Хоть и знает: летать — безопасней всего­.

Оле хочется плакать… Проси — не проси,­
А придётся, наверное, делать аборт.­
Оле тошно, и пахнет бензином в такси,­
Слишком быстро несущемся в аэропорт.­

Маша клянчит фруктовый оранжевый лёд.­
Маше пять. Мама шлёпнет по попе рукой.­

А потом разбивается их самолёт -­
И покой…­

САМЫЙ РАСПУШИСТЫЙ НОЯБРЬ

Я тебя опять обнимаю.
Стрелки тараторят: «Тик-так!»
Дороги июни да маи —
Ноябри даются за так.

Мы с тобой серьёзны и строги —
Чай, не май, и осень черствит…
А ноябрь сидит на пороге,
Серый и облезлый на вид.

Мы с тобой его пожалеем,
Пусть с него и льётся вода,
Погуляем с ним, дуралеем,
За ухом почешем… Тогда

Тысячу коротких просветищ
Выдаст нам с тобой через тьму —
Ты ко мне по новой приедешь.
Я тебя опять обниму.

Небо, зачерневшее сливой,
Ну-ка, солнцу подканделябрь!
Это будет самый счастливый,
Самый распушистый ноябрь!

ЧТО, ЕСЛИ ЭЛЛИ УЖЕ НЕ ТА?

Слушай, а ты бы мне всё простил, да?
Что, если Элли уже не та?
Что, если я у тебя — Бастинда,
И ураганит нас неспроста?

Холоден взгляд мой, а путь мой труден,
Жмут мне волшебные башмачки…
Что, если Город наш изумруден,
Только пока на тебе очки?

Думаешь, что ли, походкой лани
Львов приручаю, страшил да псов?
Лапки паучьи в моём чулане,
Мыши да чучела белых сов.

Как я колдую! — Не до веселий:
Варево рифм да котёл бумаг —
Что ж ни одно из проклятых зелий
Не ворожит тебя, чёртов маг?!…

…Дай обниму, дрожь снимая в теле!
Дай промокну полотенцем пот!
Это же я, мой хороший, Элли!
На вот, сварила тебе… компот.

ЗАЗЕРКАЛЬНОЕ

Ты мне протягиваешь руку —
Как мало в зеркале… но ЗА
Два неба падают друг в друга
И начинается гроза —

Из тех, что, может, раз в столетье;
Из тех, что я тебе создам:
Когда дыханье свищет плетью
По оголённым проводам
Уже безмолниева тела —
Здесь всё расстёгнуто с рывка
И за пределом беспредела
Я так наполненно легка…

Нужна ли я тебе? Близка ли?
Здесь — нет. Мы че’стны и прямы’ —
Но там, в запретном Зазеркалье
Не отраженья нас, а мы —

И наша холодность видна им,
И не сплетённые тела…
И мы с тобой уже не знаем,
Что нам покажут зеркала.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЖАКЕТКИ

Цвела ромашками жакетка,
А впереди ждала жара,
И я, беспечная кокетка,
На язычок была остра.
Смеялось небо, бедокуря,
И, отложив на август гром,
В нас заиюнивало сдури
Огромным солнечным шаром.

Паденьем яблок август топал;
Жакетка стала не нужна,
И я, смешная недотёпа,
Была порывисто нежна;
Мир усложнялся — значит, рос дух;
Вкусил от яблока Адам…
И августел вечерний воздух,
Готовя к первым холодам.

Осенний день с повадкой змея
Вползает холодом в строфу;
Согреть, как надо, не умея,
Жакетка прячется в шкафу;
В першащем горле — по весне ком,
Я молчалива, не дерзка,
И октябрызжут первым снегом
Надорванные облака.

ЕСЕНИНУ

Ты был мне строчкой в тяжёлом томе,
Ты был мне словом острее стрел…
…И вот в твоём я, Сережа, доме.
(Хоть дом твой — знаю! — давно сгорел).

Здесь ходят люди. Судачат (съёжься!)
Хорош ли? Плох ли? Каков? Каков?
А я так верю, что ты вернёшься,
Заматюгавшись на чужаков…

На лавку рухнешь, отбросишь кепи…
Господь храни тебя и спаси!
Ну как, Серёжа, ты там, на Небе?
Ну как, Серёжа, ты без Руси?

При чём тут годы, при чём тут числа,
При чём верёвка, что хуже жал?..
Вот эта школа, где ты учился,
Вот этот тополь, что ты сажал…

Твоею болью меня корёжит,
Читаю душу, а не строку…
А Русь всё та же — смотри, Серёжа,
Высоким небом в свою Оку.

ЧЁРТОВА ДЮЖИНА

Он появляется к позднему ужину;
Дома тепло, а на сердце — мороз.
Чмокает, дарит ей чёртову дюжину
Ярких, кроваво-алеющих роз.
.
Он ей не нужен. Сказала б спасибо, и
К чёрту отправила на куличи…
Только вот розы такие красивые
В свете неверном дрожащей свечи!
.
Слепо, беспомощно, будто бы крот, она,
Жмётся к нему — и уже свысока
Слышится голос ликующий: «Продано!» —
Это уходит душа с молотка.
.
Трудно сберечься от этого мо’рока…
ЗАГС? — Да пожалуйста! Быт? — Не вопрос!
Все эти радости стоят недорого —
Чёртову дюжину чёртовых роз.
Я же — бесстыжа и пустоголова, ведь
Пламя пылает и манит кровать…
Хочется — буду тебя зацеловывать —
И наплевать, наплевать, наплевать,
.
Что не останешься к позднему ужину,
Что позабуду тебя по весне!
К чёртовой бабушке чёртову дюжину —
Лишь бы душа оставалась при мне!

ПРО БУДДУ

Я наливаю бокал вина.­
Нет собеседника. Я одна.­
Вдруг замечаю, присев к столу:­
Маленький Будда сидит в углу.­

Будда спокоен. Молчит — и ша!­
Где ему знать, что моя душа­
Отдана подлому типажу…­
Впрочем, я всё ему расскажу!­

— Он, — говорю я, — собой хорош,­
Только вот совести ни на грош,­
И выпендрёж его нарочит!­
…Будда сочувствует, но молчит.­

— С ним мне, — кричу я, — не по пути!­
Знаешь, куда бы он мог пойти?­
Пусть проторил бы туда тропу б!­
…Будда сердито глядит на пуп.­

— Я, — распаляюсь, — имей ввиду,­
Свистну — так лучше в сто раз найду!­
Но не охота… А вдруг гипноз?­
…Будда задумчиво чешет нос.­

-Ты, — кипячусь я, — невозмутим!­
Что же, теперь ему всё простим?­

Будда кричит: — Да ни в коем слу…!!!­
И возмущённо сопит в углу.

ПОД СОЧНЫМ СОЛНЦЕМ

Под сочным солнцем часы песочат,
И всё ликует и вверхтормашит!
Я в белом платье иду по Сочи,
И всюду пальмы ушами машут!
Мир жарит утро и день печёт мне,
А вечер будет, конечно, винным!

Я забываю писать отчёты
Своим любовям и половинам,
И добавлять, что целую нежно,
Они там злятся: мол, не звонит, а
Наобещала скучать, конечно…
Но ладно, я им куплю магниты —

Втерпёж мне замуж! Ещё к тому ж и
Я — героиней, а жизнь — киношкой!
Я глажу пальмам смешные уши,
Песок ласкаю босою ножкой…
А море камни лизать не хочет —
Оно оближет меня, живую!

И я с улыбкой иду по Сочи —
Я есть. Я в белом. Я счастьествую.

MILKY WAY

А мы не любим.
Уйти бы в… Эй!
Уйти; одеться в зелёный плащ, и…

Но он привозит мне «Milky way»,
И шутит: ты, мол, намного слаще!

Я много горше, но тссс! К чему
Всё портить… Я же у нас лиса, и…
И я даю откусить ему,
Ну и конечно, сама кусаю.

Жуём, смеёмся — слегка дерзя…
Мы космоеды и звездочёты,
Но всё мне кажется: нет, нельзя!
А он: «Да ладно, да брось, да чё ты!»

А я — податлива и мягка,
С ним нету смысла и нету слада…
И капли звёздного молока,
И крошки млечного шоколада —
Надеюсь, после, когда-нибудь
Забуду запах, не вспомню вкуса…

Но нынче знаю, что Млечный Путь
Укоротился на два укуса.

БЕСТЕБЯЧЕСТВО

От сумасшедшего двоеночества
До одиночества – пара дней.
Как хорошо, что я знаю отчество –
С ним не сорваться на тон нежней!
Дребеночами и дребеденями
Маюсь, как в клетке голодный тигр –
С этими детскими наважденьями
Кто же допустит до взрослых игр?
Ты извини мне моё ребячество –
Видишь, сама уже не своя!
Это дурацкое бестебячество
Мне вообще не даёт житья!

…Из чуженочества в одиночество
Ты дозвонишься – Господь со мной,
Что мне до этого дозвоночества???
По позвоночнику – ток хмельной,
В сердце – ромашково-незабудненько,
Душу душить перестал питон…
Слышу: пройдя через волны спутника
Голос нежнеет на целый тон –
Видимо, ты не запомнил отчества…
Век бы не верила в чудеса,
Если б не знала: от одиночества
До двоеночества – два часа.

В ЗАЩИТУ МУЗ

Ты сетуешь: Муза опять далеко —
Не тянет к чернилам, не тянет к гитарам…
Неужто ты думаешь, Музам легко?
Недаром они улетают, недаром…
Ты думаешь, так, на минутку зашла,
Шутя, вдохновенье твоё обронила?
А знаешь, как больно — стоять у стола,
Мучительно медленно тая в чернила?
Ты знаешь, что с ними бывает потом,
За гранью порывов шального Поэта,
За строчкой, за кадром, за книжным листом…
Скажи, ты когда-нибудь думал про это?

Прости мне мою откровенную речь.
Сочти это сказкой, рассказывай детям,
А Муза — а Музу не вздумай беречь,
Она прилетает к тебе не за этим!
Не бойся, пиши. Мимолётен дуэт.
Нет времени думать — хозяин ли, раб ли…

Твоя непутёвая Муза — Поэт.
Она тебя тоже испишет до капли.

РУСАЛОЧКА

Я бы вовеки не знала горя
В чистой целебной морской воде…
Ганс написал, я ребенок моря –
А до него я жила везде:

В тесном аквариуме в зверинце,
В речке и в паре больших озёр…
Ганс написал, я любила Принца –
Ганс удивительный фантазёр!

Принц ни при чём – я горела целью
Вынырнуть, выплыть – Земля, встречай!
Фея сварила мне чудо-зелье
(кстати, по вкусу, как чёрный чай),

С ней напоследок успели спеть мы –
Я же на сушу пошла немой…
Ганс ей присваивал статус ведьмы,
Я говорила ей: «Ангел мой!

Люди милее, чем осьминоги!
С Принцем уютнее, чем с китом!»
Ганс написал, как болели ноги –
Если б он знал, каково с хвостом!

Принц был нахохленный и степенный,
Как-то он спел для другой романс…
Ганс написал, что я стала пеной –
Неисправимый романтик Ганс!

Он не учёл одного нюанса,
Рукопись острым пером дразня:
Господи, я полюбила Ганса
С мига, как он написал меня!

Он в облака превратился вскоре –
Видимо, там и досочинил
То, что я стала ребёнком моря –
Моря волшебных его чернил.

МОЛОДЁЖНОЕ

Выдайте срочно волшебников или фей нам,
В крайнем — согласны на лешего и ягу…

Мёрзнем на улицах, греемся по кофейням,
Ходим в потёмки — разглядывать вместе згу.

Вышлите эльфов, мы будем им верить, им всё
Точно видней.
Мы сцепляемся, как репей —
Вместе мы почему-то не так боимся,
Порознь мы уязвимее и глупей.

Мы тут друг другу мозги посыпаем пудрой…
Если же лучше два сердца — одна печать,
Пусть это скажет нам кто-то большой и мудрый,
Чтобы ему же за это и отвечать.

ДЕВЯНОСТО ШЕСТЬ ЧАСОВ ДО ВСТРЕЧИ

А я живу, не злясь и не переча,
Я мудрая, на мне давно броня,
А девяносто шесть часов до встречи —
Гораздо меньше, чем четыре дня.

Во мне нечеловеческая сила
С тех пор, как самовольно, не скорбя,
Я, даже не поморщившись, вкусила
Необходимость жизни без тебя,
Полезную и пресную, как греча,
На тусклом, ужасающем яву!

…Уж девяносто шесть часов до встречи
Я точно как-нибудь переживу!

А ТЫ ЕЩЁ НАПИШЕШЬ…

Послушай: хоть я и заблудшая,
Горчу калиною в меду,
Но ты ещё напишешь лучшее,
Когда я от тебя уйду,

Пусть камни бросят — значит, завидно,
А ты запомнишь силуэт,
А ты меня напишешь праведной —
На то ты, милый, и поэт;

Тебе покуда неизвестные,
Твои стихи живут во мгле…
Напишешь: самая небесная
Из всех, живущих на Земле.

Напишешь горестью и счастием,
Сплетёшь из ливня и огня…

А я стою перед причастием,
С повинной, голову склоня,

Грешна, целована, не венчана —
Той, сочинённой, не под стать —
Как самая земная женщина
Из всех, умеющих летать.

НЕ ПРО НАС

-1-
Эту ночь мы с тобою решительно снимем,
Как одежду, ненужную после зимы…
Это было безумным прощанием с Ними —
С теми Нами, которыми не были Мы;
С теми Нами, которых нигде не бывало —
Кроме острова, знавшего, тайну храня,
Как под пальмой Не Я Не Тебя целовала,
И Не Ты на песке обнимал Не Меня…
Но на смену восторгу приходит усталость,
И с песка океан наши контуры стёр,
И на острове вновь никого не осталось —
Только тлел не совсем прогоревший костёр…

-2-
Майский день затевал непонятные игры,
Раззадоривал солнце — мол, жа’ру поддать!
И вальяжно смотрели холёные тигры,
Как дистанцию учимся мы соблюдать,
И болтать ни о чём, и дружить с головою,
Обсуждать положение творческих дел —
Просто так говорили какие-то двое,
И у каждого май на коленках сидел.
И на миг показалось, что это — Они же,
Те Не Мы, оказались на жарком песке,
И дразнила рука, соскользнувшая ниже,
Чем позволено было на материке…
И по нашим шкафам становилось скелетней,
И нашкодивший май на меня не смотрел…
При отчаянной яркости вспышки последней
Очевиднее стало: костёр догорел.

-3-
Позабытый шалаш зарастает вьюнами,
И зовёт горизонт, расстилаясь вдали.
Эти двое безумных становятся Нами,
Поднимаясь по трапам в свои корабли,
Не успев огорчить; не успев огорчиться;
С лёгким сердцем — вперёд, не бросая монет…
Только то, что уже никогда не случится,
Улыбается с пляжа, которого нет.

2014 год

КЛАД

Я для души своей — просто кокон,­
Выбор очерченных ей границ.­
Смотрит из глаз моих, как из окон,­
Сквозь занавески густых ресниц.­

Топит мне сердце, как люди — печку,­
Мир её полон страстей, но тих.­
А по ночам зажигает свечку­
Мыслей и нервами пишет стих.­

Сколько ж ей лет, что на ранке ранка? ­
Ей меня выпилил Бог-столяр:­
Я — оформление, я — огранка,­
Я — её дом, я — её футляр…­

Ей никого не оставить нищим,­
Кто повозился бы над замком…­
Жалко, сокровищ никто не ищет -­
Все ограничены сундуком.

2012 год

ДЕРЕВЕНСКОЕ ОТ ГОРОДСКОЙ

От суеты офонарев, мне
Хотелось стать спокойней клуш.
И ты забрал меня в деревню –
Туда, где вечно тишь да глушь.

Не взяв планшет, забросив книгу,
Забыв, что в горле вечно ком,
Я ела свежую чернику
И запивала молоком.

Я не ворчала даже: «Мух-то!»
Не сочиняла строк и строф,
И восхищённым визгом «У’х ты!!!»
Встречала куриц и коров.

Шагая в сад по тропке узкой,
В сердцах ударив по слепню,
Была такой простой и русской,
В косынке и почти что ню!

Вот так бы жить, детей рожая,
Да завести пяток свиней…
Кричала: «Всё, переезжаю!»
В восторге через пару дней.

Познав природную нирвану,
Я излечила столько ран!
На третий день хотелось в ванну.
И в интернет. И в ресторан.

На пятый, в твой уткнувшись ворот,
Отставив с ряженкой кувшин,
Я умоляла: «Едем в город!
Хочу послушать шум машин!»

И в пенной ванной отмокая,
Я понимаю: всё о’кей!
Ах, я такая городская,
Что просто нету городскей!

Мне улыбаешься слегка ты…
Смакую белое вино,
Вдыхая запах эстакады
Через открытое окно.

ТЫ — МОЁ ЧЁРНОЕ МОРЕ

Рыбам, наверное, тягостно в западнях.
Я в западне понарошку. Ненасовсемно.
Ты — моё Чёрное море. И вход — в камнях.
Здесь не песчано, поскольку не средиземно.

Трудноопределяема глубина:
Лоб разобью? Нахлебаюсь? Оставь, пустое!
Здесь никогда, никогда не увидеть дна,
Ты — моё Чёрное. Близкое. Непростое.

Вроде изучено, вроде не до конца.
Всякое облако не белоснежно — пего.
Люди в испуге хватаются за сердца
Видя, как я залетаю в тебя с разбега…

Это, хотя и опасная, но игра,
Можно нырять, открывать в тебе сто америк,
Как только ты посчитаешь, что всё, пора, —
Буду тобою же вынесена на берег,

Высохну, съеду, не стану сходить с ума,
Буду купаться на озере, чин по чину…

Мне ли не знать, что, когда у тебя шторма,
Сделаешь всё, чтоб вернулась в твою пучину.

СРЕДНЕВЕКОВОЕ

Любопытный век для моей стези, да…
Нынче Римом правит какой-то сброд!
Вон идёт по улице инквизитор,
От него шарахается народ.

Если честно, жизнь его не мажорна:
Он сжигает ведьм, выпуская пар.
Я, смеясь, окликну его: «Бонджорно!
Come va la vita, синьор Гаспар?»

Как забилась венка на жирной шее,
Ах, как стали щёки его бледны!
Рыж святой огонь, только я — рыжее,
А глаза, как водится, зелены.

Пролепечет он еле слышно «Come?..»
Про испанский вспомнивши сапожок…
Мы знакомы, мы хорошо знакомы —
Он меня на прошлой неделе сжёг.

Он смешон… С утра перепил Бордо, но
Чтоб креститься — пальцы собрал в щепоть…
Я пришла сказать: «io ti perdono!»
Потому что так мне велел Господь.

_____________________________
*Бонджорно — добрый день!
*come va la vita (ко’ме ва ла ви’та) — как жизнь?
*сome (ко’мэ) — как?
*io ti perdono (и’о ти пэрдо’нэ) — я тебя прощаю!

НастоЯщерка

Лежу в песке. Гляжу на то, на сё…
Как солнце в небесах рыжебородо!
Кто я? Я настоящерка — и всё!
Смешная бестолковая порода.

И прост уклад, и ясен мой уклон:
Не рваться жить под чуждой мне оливой,
Не лгать, что я пантера или слон,
Быть ящеркой — поэтому счастливой.

А счастие — в насущном и простом,
Когда живём единственной из жизней!
И я лениво думаю о том,
Что надо наловить на ужин слизней,
И на десерт поймать бы мошкару!

…А вон и ты, при пряниках и плети.
Ну надо же! В такую-то жару
Прийти искать чешуйчатую леди!

Пропитан потом сброшенный пиджак…
Зовёшь меня со сталью в баритоне…
Но ты не настоящер — ты чужак
С моим хвостом на ласковой ладони.

БЕССРЕБРЕНИЦА

Я с годами не стала умнее и праведней —
Если можешь, прости, дорогой человек!
Я бы тоже хотела, чтоб всё было правильней,
Чтоб проснуться — а нынче Серебряный век,

Чтобы рифмы текли горячо и бесповодно —
Хоть раскрашивай души, а хоть полосать,
Но давай о насущном. Мне страшно и холодно,
И, по-моему, я разучилась писать.

Вот бы слова живого, и чтоб невзначай оно
Объяснило тебе: не порань, не обидь! —
Потому что сейчас мне темно и отчаянно,
И, по-моему, я научилась любить.

Сколько мыслей отсеяно, строчек пере’брано —
Я искала таких, что молчанью сродни…

Извини, если вышло не очень серебряно —
Извини…

В ЛОГОВЕ У ЛЬВА

А вечер простотою нарочит…
Не верится, что это наяву,
Безумно, фантастически звучит —
Но я явилась в логово ко льву.

Уже не скажешь «хватит» или «стоп»…
А цвет лица отчаянно пунцов,
Я роюсь в сумке, скрыть смятенье чтоб,
Роняю пачку мятных леденцов,

По по’лу рассыпается драже…
Он щурится, кивает мне: «All right!»
И мне, конечно, кажется уже,
Что, может быть, не так уж страшен прайд,

Включаются инстинкты дикарей
И он — ко мне всего одним броском,
И я опять дразню царя зверей
Наглеющим от жара языком,

И в этой схватке неприемлем блеф —
Неосторожно, очень горячо…

А после победивший грозный лев
Мурлыкает, целуя мне плечо.

МОНОЛОГ ТЕНИ

Мы все были уверены, что его тень ушла сама.
Непонятно почему, но ушла.Быстро,
как уходит женщина, которая не хочет любить.
А Браба говорит, что ее увели.
Кто-то, кого нельзя разглядеть…
Макс Фрай, Хроники Ехо

***

Меня не бросить, не уколоть,
Я не страдаю и не рискую —
Ах, если б только мне дали плоть, —
Любую, серую, никакую! —

Чтоб просто быть, и вперёд — ни-ни!
Вниманье? Слава? На что мне это!
О, я была бы в его тени —
Но тенью?! Контуром силуэта?!

Его движенья — моя тюрьма;
Черна, как горе; смешна, как пони —
Да кто увёл бы?.. Ушла сама,
А он опять ничего не понял!

В бегах, бесшумно во тьме скользя —
Такая доля… Да что там! — долька!
И, если плоти уже нельзя —
Не надо плоти! — Но только, только

Не быть стелящейся по снегам,
Лежащей около табурета,
Не падать больше к его ногам
Куском бесплотного трафарета.

БЕЗ МАСКИ

Не терпит капризы, не верит в отмазки,
И видит насквозь безо всех экспертиз…
Он знает меня неодетой, без маски,
И пристально смотрит на этот стриптиз,

И — пальцем от лба через контур овала,
Лаская, твердит с вдохновеньем творца:
При всей красоте моего карнавала,
Мне очень идёт неприкрытость лица.

Меня открывает во мне, разжигая,
Уверенный, жёсткий, бесстыже прямой…

И вот уже я, совершенно другая,
Когда от него возвращаюсь домой,
Не вычурной сталью, калёной в Дамаске,
А женщиной, хрупкой и тканой из сна,
Задумчиво вешаю маску «без маски»
Под маской «уйди, я счастливей одна».

ПОСТОТПУСКНОЕ ТРАГИЧЕСКОЕ

Эй, календарь, это что за даты?
Это же я, твоя заводила,
Отпуск, любимый, постой, куда ты?
Я ж с головой в тебя уходила!

Я ж, уходя, даже пела звонче!
Мне же про месяц тогда втирали!!!
Как это «месяц уже закончен»???
Отпуск, ушла в тебя не вчера ли???

Как это, как это ждёт начальство?
Эта земля не сошла с оси ли?
Отпуск, пожалуйста, не кончайся!!!
Мы же так славно с тобой тусили!

Может, всё заново? Лето ведь, и
Чтобы веселье, как в кабаре, а?
Чтоб в голове моей — только ветер!
Чтобы на теле — одно парео!

Чтоб через трубочку — бейлис-ла’ттэ…
Вот бы опять в тебя… Вот бы… Вот бы…
Отпуск, постой… Где моя зарплата?!
Где вы??? Куда вы с ней??? Отпуск!!! Отпууууууу….

НО БЫЛ ИЮНЬ…

А встреться мы, к примеру, в ноябре —
И я взялась бы капать ядом с жала;
Бежать домой, мол, я — воображала;
Искать несовершенства на бедре,
Ногах и животе; залезть под плед;
Печально щёлкать пультом; между делом
Решить, что всё! — пора заняться телом;
Доесть четвёртый маковый рулет;
Поплакать в одинокую кровать
И заключить, что гордость — это сила!..

…Но был июнь, и я его спросила:
— Не мог бы ты меня поцеловать?

И будь ноябрь, он мог бы отойти;
И пальцем у виска крутнуть, нахмурясь;
Поёжиться — мол, дурость, просто дурость!
Уткнуться в телефон — мол, кто в сети?
Пророчить мне проблемы и провал;
Лечить тоску таблеткой цитрамона;
Решить, что я вконец бесцеремонна…

Но был июнь, и он поцеловал.

Наверное, мы оба это зря,
Страданий нет, что для поэтов скверно…
Придётся быть счастливыми, наверно —
Как минимум, теперь до ноября.

ДИЛЕТАНТКА

Мнение это вокруг разлито —
Взглядом ли, фразой проступит едкой:
Мол, не попавшая в стены Лита,
Так и останусь недопоэткой.

Трушу, как заяц, пашу, как лошадь,
Внешность ромашки, упрямство танка…
Да и живу я, как Бог положит;
Да и люблю я, как дилетантка.

Кто-нибудь, стань за меня в ответе,
Простоволосую и босую —
Путаю, путаю всё на свете,
Несочетаемое миксую:

Правду — с предательством, дуб — с оливой,
Шарик ванильного — с перцем чили…
Всё, что умею я — быть счастливой —
Впрочем, и этому не учили.

ЭЛЕЧКЕ

Кофе приносишь ты, как трофей, мне —
Морщусь от первого же глотка…
Слушай, я знаю одну кофейню,
Что на окраине городка:

Счастье там просто и беспричинно;
Всякий восторжен и не раним;
Соткан из запахов капучино
Славный прилавок; гляди, за ним

Дочь капитана читает книгу —
Как безмятежен и светел вид!
Сливки окутывают клубнику,
Ром прикорнул, пропитав бисквит…

Если же, скажем, не кофе цель, а
Хочешь согреться — замёрзли-де,
Больше на свете такого эля
Днём и с огнём не сыскать нигде!

…Полдень воздушнее и морфейней —
Грех не податься в такой денёк
В эту несбывшуюся кофейню
К дочери кэпа на огонёк.

НЕ ЗНАЙ

Есть вещи, сила которых в их содержании.
Шепот на ухо может иногда потрясти,
как гром,а гром — вызвать взрыв смеха.
А.Грин «Бегущая по волнам»

Отдай, отрежь меня, отвадь,
Пускай простынет след сапсаний! —
Мне грязью тело отмывать
От чистоты твоих касаний

Легко, приятно, вот как — ах!
Тупик/беспутье/пустошь/опыт —
Отдаться — также, как в висках
Отдался громом чей-то шёпот,

Уже не любый, а любой —
Мне нет теперь до волшебства дел!
Я так полна была тобой —
Как хорошо, что ты отвадил! —

Теперь свобода и гульба,
И се ля ви по-парижаньи!
Не знай, как я теперь слаба, —
Поскольку сила в содержаньи, —

Как жмёт лицу усмешка рта,
Как грязен мыслей в голове ком,
Как я безвыходно пуста
Чужим ненужным человеком.

ЯНТАРНОЕ

Смолы’ не пряча в своём нутре
Рыдали сосны, потупив взоры,
И проступали на янтаре
Нерасшифрованные узоры.
———-
Случались среды, бывал четверг,
Существовали стихи в тетради…
Но я не знала про Кенигсберг
И не бывала в Калининграде.

Крутилась лента житья-бытья,
Но я признаюсь тебе без блефа:
Мне непонятно, а что за я
Не восходила на дюну Эфа,

Не шла за Кантом по мостовой,
Не танцевала с безумным лесом…
И этот город, что в доску свой —
Он ждал и в душу ко мне не лез сам.
———
Я к Королевской пришла горе,
В мой город-тайну, в мой город-драму…
И рассмотрела на янтаре
Моих волнений кардиограмму.

КАЛИНИНГРАДУ

Уезжаю от прошлого, жму отбой,
Говорю: мы не станем уже другими…

Здравствуй, город! Учи меня быть собой,
Даже если меняешь судьбу и имя.

Ты доволен, хорош, новизной обнят,
Всё так молодо — площадь ли, корабли ли…
Только раны брусчатки ещё саднят
Там, где память покуда не удалили.

Улыбаешься — мол, я немного строг,
Но на сердце легко и цветут люпины —
Славно сыграно! Перед тобой, игрок,
Волны Балтики гнут ледяные спины.

Я боюсь на брусчатку ступить ногой —
Ты, брусчатый, чужее и непокорней…

Здравствуй, город! Учи меня быть другой
И цепляться за жизнь, обновляя корни.

ШОКОЛАДКА

Сегодня так: уже нельзя обратно!
Куда теперь, раз села у огня?
Ты стягиваешь фантик аккуратно
С подтаявшей от нежности меня –
Снаружи – яркой, под обёрткой – сладкой,
Но лучше не выбрасывал фольгу б!
Я буду самой горькой шоколадкой,
Касавшейся твоих горячих губ…
Глазами этой бездны не измеришь,
Словами не ответишь на искус!
Я знаю: ты и сам себе не веришь,
И осторожно пробуешь на вкус.
Я тоже не могла себе представить,
Что стану вдохновением творца,
И буду таять, таять, таять, таять
До срока – да, но – нет, не до конца!

Целуй меня, пока я отвечаю,
И верь в меня, покуда я не лгу…
Пока могу, горчу, не огорчая,
А после – просто спрячусь под фольгу.

АЛИСА. ВОЗВРАЩЕНИЕ

В нескольких шагах от нее на ветке сидел Чеширский Кот.
Завидев Алису, Кот только улыбнулся. Вид у него был
добродушный, но когти длинные, а зубов так много, что Алиса
сразу поняла, что с ним шутки плохи.
Л. Кэрролл

Мне говорили: «В «потом» порядок,
Внуки тебе накопают грядок,
Будет пучок белоснежных прядок,
Кресло, давление, суп с котом.»

В этом «потом» только кот, без супа.
Тут шуткоплохово, многозубо…
Выгляжу я, вероятно, глупо,
Раз оказалась не в том «потом»!

Странно вернуться в своё Нигде… Ведь
Раньше я знала, что нужно делать —
Впрочем, мне было каких-то девять,
В девять кто хочешь неуязвим!

Нынче я тётушка Элис Лиддел,
Мне пенсионное кто-то выдал,
Томми соседский и вовсе выкал —
Гадкий курчавенький херувим.

Здесь я не чувствую страх и голод,
Коротко платье, пучок расколот,
Шляпник, как прежде, безумно молод —
Лучший несбывшийся из мужчин.

Славно, что можно бежать за Зайцем,
Быть ненормальной, а не казаться,
Славно бесцельно шалта-болтаться
И не стесняться своих морщин.

Я остаюсь при своём Чешире —
В мире не смотрят на вещи шире,
Там все слова о деньгах и жире
Этот порок там неистребим.

В курсе лишь Льюис, но он не выдал.
***
Новости Англии: умер идол —
Нынче не стало Алисы Лиддел.
Помним, прощаемся и скорбим.

СКАЗОЧКА ДЛЯ…

Я прижимаюсь и носом хлюпаю,
Ну обними меня, обнадёжь!
Ну для чего начинаю, глупая,
Думать, куда ты опять уйдёшь,

Делаюсь хрупкой, пустой, пластмассовой —
Счастьем искристым залимонадь,
И не рассказывай, не рассказывай,
Я ничего не желаю знать.
—————————————
Но застрекочется вдруг сверчками нам
Сказка про рыцаря одного.
Ждёт его женщина в доме каменном,
Чем-то похожая на…кого?

Он появляется в час обещанный,
(В небе рассыпаны звёзд гроши),
Платье снимает он с тела женщины,
Камень снимает с её души.

Рваные раны ей лечит йодово —
Хоть бы одна уже — заживи…
Женщине лучше не знать, что ждёт его
Там, за порогом её любви:

В доме, откуда он шлёт ей смайлики,
В доме, где мысли его чужи —
Ждёт его девочка в детской спаленке:
«Папочка, сказочку расскажи!»
—————————————
Как хорошо, что она близка не нам,
Сказочка эта… Лежу без сна.

Холодно, холодно в доме каменном
Женщине, чем-то похожей на…

СЕРЕНЬКИЙ ВОЛЧОК

Шаги за дверью, скрип, замка щелчок —
И вот уже негаданно-незванно
Ко мне заходит Серенький Волчок
И рухает на краешек дивана.

Я знаю эту сказку назубок,
Не вижу в ней ни шока, ни сенсаций,
Лениво прикрываю левый бок —
На случай, если Волк решит кусаться.

Я самый равнодушный адресат,
К которому пришёл Волчок со сказкой,
Хотя недавно — пару детств назад
Ждала его с волненьем и опаской…

…За окнами вороновый галдёж —
Наверно, Серый взбаламутил стаю…

И ты ко мне так медленно идёшь,
Что из тебя я тоже вырастаю.

БАБОЧКА И ОКЕАН

Гoвoрит, не трусит — вoшлa, мoл, в рaж, нo
Этo всё брaвaдa и сплoшь врaньё:
Перелётнoй бaбoчке oчень стрaшнo —
Ведь стихия, в oбщем-тo, не её.

Тaк тoскливo — впoру пoвыть белугaм!
Пaукaми вoлны ей сеть плетут,
A oнa привыклa пoрхaть нaд лугoм,
Тaм цветы и трaвы… A тут, a тут

Глянет вниз — и безднa, и кoлoт лёд в ней,
Ей кричaт oскoлки, друг другa злей,
Чтo oни видaли пoперелётней,
Пoкрылaтей знaли, пoжурaвлей,

Пoстрaстней мечтaвших o дaльней дaли,
Пoпoлней хлебнувших пoлётa вкус —
Дa и те чaстичнo не дoлетaли:
Выдыхaлись или теряли курс…

Oкеaн пoд крыльями флибустьерит —
Всё ему нaгуливaть aппетит…
Нo oнa, кoнечнo, летит и верит,
И хoтя, кoнечнo, не дoлетит,

Oкеaну крoшкoю стaв к oбеду,
Не увидев джунглей и их лиaн —
Oкеaн зaметит свoю пoбеду.
Oкеaн рaсплaчется. Oкеaн

И непoбедимый, и безызъянный,
И oпaсный другу, кaк и врaгу,
Будет дoлгo-дoлгo шaтaться пьяный,
И грoмить трaктиры нa берегу.

ДО И ПОТОМ

Год сорок первый. Июнь. Ожиданье
Счастья, которое будет потом.
Та, что ждала паренька на свиданье,
Встала у зеркала в платье простом.

Шёл он к любимой, признанье готовя –
Как от смущенья слова не забыть?
Всё на планете светилось любовью,
Всё было так, как должно было быть –
Лето, котёночьи льнувшее к детям,
Солнце, дразнившее днём фонари…
Этот июнь был его двадцать третьим —
Что может быть не таким в двадцать три?

Только беда, что грозила Отчизне,
Только беда, что не ходит одна.
Жирная линия чёрным по жизни:
Двадцать второе июня. Война.

…Май. Ликование. Год сорок пятый.
Жизнь поделилась на «до» и «потом».
Та, что ждала возвращенья солдата,
Встала у поезда в платье простом.
Дождь ей на плечи застенчиво капнул,
Будто бы знал, что творится внутри…
Это она постарела внезапно,
А пареньку до сих пор двадцать три.

2013 год

МАЛЬЧИК-ОРИГАМИ

Позабыв: поэты — немного маги,
Я стою столбом, раскрасневшись ало,
Перед милым мальчиком из бумаги,
На которой образ его писала.

Мне всегда твердили, что руки-крюки,
Что пишу фантом, мол, чего же ради?
Он стоит, красивый — в линейку брюки
И рубашка в клетку, как лист тетради.

Но с разбитым сердцем (читай — корытом),
Понимая: время спастись бегами,
Обращаюсь снова огнём открытым
И целую мальчика-оригами.

ЗАКОЛЬЦОВАННОЕ

Он берёт конфеты, цветы, винцо,
Убирает с пальца в карман кольцо,
И приходит к ней на правах жильца,
Будто вовсе нет у него кольца,
(Но подальше вешает пальтецо,
Потому что там у него кольцо).
И рукою — сильною, без кольца
Ей ведёт от шеи и до крестца,
А она, душистая, в кружевце,
Не мечтает, вроде бы, о кольце,
Молчалива, держится молодцом,
И не попрекает его кольцом.

Он домой шагает под свист скворца,
Не забыв, конечно, надеть кольца.
И другая выбежит на крыльцо,
У неё на пальце — близнец-кольцо.
И, не зная правд о его кольце,
Всё глядит с улыбкою на лице
Как малыш доверчиво льнёт к отцу…

И проходит трещина по кольцу.

ПСИНА ДИНГО

Эй, Человек! Убери приманку!
Зря ты заводишь свою шарманку,
Что, приручив меня, атаманку,
Скрасить желаешь мой сучий век…
Вдрызг устарела твоя пластинка.
Щерюсь — готова для поединка!
Я бесшабашная псина динго —
Не приручай меня, Человек!

Ты излагаешь вполне лирично
Множество всяких легенд и притч, но
Мне, одичавшей уже вторично,
Дико смешно от твоих потуг.
В нашей собачьей рычащей сворке
Ложь различают — мы очень зорки.
И не цитируй мне поговорки —
Я Человеку давно не друг.

Нет, не сказала бы я, что зла, ведь
Хоть и рычу, не умея лаять,
Но не со злобы берусь безглавить
Жертву, бегущую со всех ног:
Даже за горло её хватая,
Я одинокая и пустая —
В нашей вконец одичавшей стае
Каждый по-своему одинок.

Также и ты — не желаешь вроде,
Но предавать — у тебя в природе.
Что мне искать в тебе, сумасброде?
Дай мне спокойно прожить свой век.
На вот, на память — моя шерстинка,
И убирайся без поединка.
Я одинокая псина динго.
Не выручай меня, Человек.

ОБЛАЧНОЕ

По небесам пастель — мазками:
Там стайка облачных щенков
Настырно лает облаками
На поезда из облаков
С обычной облачной платформы,
(Такой, где мы стоим — почти!),
Там облакам кошачьей формы
Лакать из Млечного пути,
И снег там облачною ватцей
Лежит по облачным лужкам,
Там можно даже целоваться
На нас похожим облакам —
Они минутны, всё — тщета им!

Тебе пора — без трети пять.
Мы испугались, что растаем,
И не целуемся опять.

ПЯТНИСТОЕ СОЛНЦЕ

Совести наши не то, чтоб спят, но
Кажется, дремлют с недавних пор…
Даже на солнце бывают пятна —
Вот и у нас приключился спор.

Скрылся на кухне — ну и сиди там!
Нам же без споров в разы скучней!
Я обожаю тебя сердитым,
А виноватым — ещё сильней!

Ты в кипяточек заварку плюхни,
Нужен же спорщикам передых!
Утро застанет двоих на кухне —
Мирных, улыбчатых, молодых…

Жмусь к тебе кошкой и хорошею,
Ты признаёшься, что был неправ.
К нам, любопытствуя, тянет шею
Солнце, пятнистое, как жираф.

ЧЕТЫРЕ ЧЁРНЕНЬКИХ

Четыре чёрненьких чумазеньких чертёнка
чертили чёрными чернилами чертёж.

Копытца ставили на угли,
Шумели, прятались за котлами…
Четыре чёрненьких подросли,
Забыв черчение за делами:
Берут неправедных под арест
Да по дешёвке скупают души,
И обречённо несут свой крест:
Скучать по циркулю и по туши.

…Ты тоже помнишь своё гнездо,
Где, недоросший до ручки двери,
До кнопки в лифте, до мамы, до
Прилавка с соком в ближайшем сквере,
И до своей неприглядной лжи
Ты мог, закрашивая пусто’ты,
Чертить чернилами чертежи,
И быть собою, не зная, кто ты.

Я, ЧЕЛОВЕК И ТИШИНА

И дом молчал, гримасы строя,
И утро ёрзало без сна…
Нас в этом доме было трое:
Я, Человек и Тишина.

Брало отчаянье начало;
Сквозило изо всех углов;
И Тишина на нас кричала,
Но мы не разбирали слов.

Светало. После — вечерело,
И солнце шло в небесный грот,
А я сидела и смотрела
На тишиновий рыбий рот,

Мне было душно, было зябко
В потоке дыма без огня…
Но Человек схватил в охапку
Отишиневшую меня,

Мы закружились одичало,
Спугнув из дома Тишину —
И всё на свете зазвучало,
И я услышала Весну.

УТРЕННЕЕ

Рассветный заяц нагло влез на бра,
Своей лучистой лёгкостью фасоня…
В ушах какой-то шум уже с утра,
И непонятно, что это — спросоня.

Лю-точка. Блю-тире. Ах, стук какой!
В нём нет ни грамма фарса или форса —
Всего лишь Ваше сердце под щекой
Выстукивает глупости на Морзе.

Смешное утро, сон мне недосня,
Шипит Вам: -Тсссс! Ещё рассветно-рано!
…С тех пор, как Вы увидели меня,
У Вас такая шумная мембрана!

Весна наивно прячется в углу.
Я жмусь к Вам, словно мышка — тихо-тихо…
Рассветный заяц скачет по столу
За лучиком, похожим на зайчиху.

ОДИНОЧИ

А когда Вас и вечер оставлю я за дверьми,
Одинокая ночь в сотый раз подведёт черту…
Одиночи не очень болезненны, mon ami!
Одиночами можно таращиться в темноту,

Где весна раздаётся протяжным котовьим «мурррр!»,
И от ставшего явным на лбу выступает пот:
Одиночами МОЖНО. Я думала, mon amour,
В этом «можно» — какая-то высшая из свобод…

Но у марта иные лекала, другой фасон,
От него не спасает ни выдержка, ни тотем:
Одиночи уходят в историю, mon garcon,
Разбиваясь о Ваше отчаянное «je t’aime».

ПОТОМКИ ПЕРЕШЕДШИХ РУБИКОН

Гай Юлий, ты поставил всё на кон
И победил — враги же пали ниц, и
Ты диктовал; ты подчинил закон…
И презирают всякие границы
Потомки перешедших Рубикон.

Гражданская война: отцы с детьми
Сражались ради выгоды отребий.
Ну что же, поздравления прими!
Ты очень горд собой — ты бросил жребий…
Но заплатил невинными людьми.

Доныне это хобби короля:
Не признавать людей, границ, законов,
И грызться, отнимая и деля…

Артериями новых рубиконов
Кровит больная войнами Земля.

ОНА БЫЛА НЕ ЭЛЛИ…

Она была не Элли; её Канзас
Канзасом не был; хрупкость её ступней
Стирали камни; пёс её был глазаст —
И это было всё, что я знал о ней.

Палило солнце; сох от его луча;
Смотрелся глупо: скучен и мягкотел.
Я шёл за ней дорогой из кирпича.
Кирпич был серым. Помню, что не желтел.

Я был страшилой, чучелом на трости’,
Пустой соломой, выжженым решетом.
По сути, я не мог никуда идти —
Но я тогда, конечно, не знал о том,

И шёл за ней, и было меня не сбить,
Хотя — вот так подумаешь головой:
Мне было даже нечем её любить —
Я был всего лишь высушенной травой.

Но раз нашёл ей парочку земляник,
И тем её утешил и рассмешил…
Про нас, конечно, не написали книг —
Их пишут про каких-то других страшил,

Про добрых Элли, жёлтые кирпичи —
Про всё, на что найдётся придумок пыл…

А ты о глупом чучеле помолчи —
Я был не тем, кем надо… но всё же был.

АРГЕНТИНСКОЕ

Жизнь, красивая, как пьеса,
Восхитительно проста!
У меня есть кватро песо
И прекрасная мечта:

Прилететь на встречу к Самой
И отдать восторга дань…
Аргентина, ах, тэ а’мо!
Мне любовницею стань!

Я могу быть спецагентом,
Лишь бы было по пути!
У меня в крови аргентум,
Аргентина, Аргенти…

Аргентина, мы живые!
Ты светла, и я таков!
Исцелуют мостовые
Мне подошвы башмаков!

Мне в ребро не надо беса,
Мне и так не много лет…
Ах, пор кэ же кватро песо
Не хватает на билет?!

НАД КУКУШКИНЫМ ГНЕЗДОМ

Летишь, потому что тебе летится —
Бесстайно, но тайна — она внутри.
А ты отчитался, что ты за птица?
Здесь все пересчитаны. Раз-два-три.

Рождённый летать? А не хочешь — оземь?
Четыре, пять, шесть. Ну-ка, клюв закрой!
Вдыхаешь на семь — выдыхай на восемь,
Иначе не впишешься в птичий строй.

Парить и парить, ничего не весить,
Но в уши — по ком колокольный звон?
Здесь все пересчитаны. Девять, десять.
Считайся, иначе ты выйдешь вон.

У нашего неба покров эмальный,
А вдруг неучтённые обдерут?
Двенадцать, тринадцать. А ты нормальный?
А ты отчитался за свой маршрут?

Пространство огромно, но ты на мушке;
Кричащее горло забила взвесь.
Ты знал, что летишь над гнездом кукушки?
Четырнадцать. Вот ты и вышел весь.

ТАЙНА, ПОКРЫТАЯ САЖЕЙ

Вечер не был простым, он водил золотым
По пустому холсту небогладья,
Был весь мир молодым
для наряженной в дым ослепительно белого платья.

Темнота, как зола, терпеливо ждала,
Чтоб на город спуститься покато…
Ах, куда она шла, весела и светла
За пятнадцать минут до заката?

Все вздыхали ей вслед — кто плечист и речист,
Белый пекарь и сказочник рыжий….
Лишь ворчал трубочист: — Больно облик лучист! —
И скрывался в каморке под крышей.

И не ведал никто — ни весна, ни вина,
Ни звезда, что мала да удала,
Ни бокалы вина, ни луна, ни струна,
Где той ночью она пропадала.

Но стучали, бойки’, по камням каблучки,
За пятнадцать минут до рассвета,
И на платье сиял отпечаток руки
Ослепительно чёрного цвета.

НА ПЛОЩАДИ САН-МАРКО

А в сказку вкралась странная помарка,
И птицей обернулся птицелов…

…Мы не были на площади Сан-Марко,
Но помним звон её колоколов.

Мы были в подмосковной комнатушке.
За окнами звенела детвора…
Откуда оказались на подушке
Два голубиных маленьких пера?
Скажи, скажи, они не из души ли,
Мой голубь, что вспорхнул из-под стрехи?
Ведь нынче мы с тобою не грешили —
Мы искупали прошлые грехи,
И, проникая истинно, глубинно,
Парили — и крылаты, и легки…

Мы были на Сан-Марко голубино;
Влюблённые кормили нас с руки.

ГЕРОЙСКОЕ

О вечном мысля да о высоком,
Страдала дурью… Точней, хандрой!
…Герой идёт в магазин за соком,
Ничуть не зная, что он герой.

А в наше время так мало веры!
Твердят, герои — пропавший вид!
Он носит джинсы и пуловеры,
Он так серьёзен и деловит,

Что я краснею единым махом,
То ощущая себя немой,
То подпевая каким-то птахам…
Откуда птахи взялись зимой?

А снег белее, а всюду иней,
А солнце в рыжем и золотом!
Приходит время быть героиней,
Пускай не зная пока о том.

СНЕЖНЫЕ РОМАШКИ

У меня смешные замашки:
В январе, что так ледников,
Я леплю из снега ромашки,
И у каждой — семь лепестков.

Глупая и вдрызг молодая,
(Всё — в сердцах, ничто — по уму),
Я на них немножко гадаю,
Нравлюсь ли-не нравлюсь ему.

Эй, январь, а ну, не дека’брись!
У начала белый окрас!
(Представляешь, выпало «нравлюсь!»
Вот уже в семнадцатый раз!)

Кофе стынет вдумчиво в кружке.
Я — рукою к карандашу.
Снежные ромашки не врушки!
Между строк ему напишу:

У меня конфеты в кармашке,
У меня в душе — благодать.
Приноси в подарок ромашки —
И давай не будем гадать!

МАЛЕНЬКИЙ ФЕНИКС

От удивления обалдели,
Головы к небу задрав, разини —
Яркое зрелище, в самом деле:
Маленький феникс в пространстве сини.

В облако белое, перьевое
Мчится с отвагою стратонавта…
— Мама, а небо — оно живое?
Мам, хорошо, что мы птицы, правда?

Детское крылышко не окрепло,
Быстро уставший, летит к платану…
— Мам, а зачем восставать из пепла?
Можно, я им вообще не стану?

______
Взрослые правила и запреты —
В этой трясине мы все погрязнем.
Пепел стряхни уже с сигареты,
Может быть, стряхивая себя с ним.

Впрочем, ты знаешь, что, если завтра
Вспомним про синего неба мили,
Тотчас, отчаянно и внезапно
Галстук сорвётся тобою, или

Мною ослабится плен гребёнок —
Значит, довольно сидеть в трясине:
В каждом из нас восстаёт ребёнок —
Маленький феникс в пространстве сини.

НОСТАЛЬГИЯ ПО…

Многогранна, уверенна, слушаешь рок и фолк,
Заполняешь пусто’ты свиданьями и делами…
Говоришь ему: «Я не боюсь тебя, Серый Волк!»
Репетируя перед холодными зеркалами.

Недоверье зеркал понемногу ползёт к нулю,
Ты смогла обеспечить свои рукава тузами;
Наконец говоришь ему: «Я тебя не люблю!»
Он кивает и смотрит смеющимися глазами.

И не то, чтобы он не поверил, а ты врала;
И не то, чтоб тебя не смогли заменить другие —
Ты и впрямь не его!
…Но когда-то давно — была
Слишком долго и сильно, чтоб не было ностальгии.

ПОПУГАЙКА

Ты купил меня на ярмарке,
Попугайку,
Да в твоём попала я’ мирке
Под нагайку:

За расцветку больно яркую
Тощей тушки,
Да за то, что вечно якаю
Из клетушки,

Что пою всё время соло я,
Не стеная,
Да за то, что я весёлая
И дурная.

А чего мне, балаганщице?
Всё же складно!
Вон, на пёрышки таращатся —
Да и ладно!

Не вписалась в этом я’ мирке?
Жалко крошек?
И цена-то мне на ярмарке —
Медный грошик!

И продать не поскупился, ба!
Вот ты лихо!
Ну, теперь-то ты купил себе
журавлиху?

ДОМОВОЙ

Мы были счастливы, как дети,
И снег валился, оголтел…
А в нашем доме кто-то третий
Бродил, вздыхал и шелестел,

И по ночам неимоверно
Шуршал и шаркал в кладовой.
Ты говорил: сквозняк, наверно!
А я смеялась: домовой!

Зима в отбеленной манишке
Манила ветер — был он шал!
Ты перед сном, читая книжки,
Легко страницами шуршал,

А я брала свои чернила
И выводила нас пером…
Но неспроста зима темнила —
И ссора грянула, как гром.

И чемодан смотрел зловеще,
Сверкая молнией хитро’,
И ждал, кто первым бросит вещи
В его голодное нутро…

Крича, что вдрызг любовь прогнила,
Что будут новые дома,
Искала я свои чернила,
А ты искал свои тома…

Куда всё делось?! Боже, Боже!
Мой взгляд внезапно встретил твой…
Ты подмигнул: Сквозняк, похоже!
Я улыбнулась: Домовой!

Не то, чтоб верили преданьям,
Что добрый дух нам в помощь дан,
Но мы с тобой кормить не станем
Противный этот чемодан!

——
Зима глядит из-под бровёнок
В окно, завидуя теплу…
И, весь в чернилах, домовёнок
Шуршит страницами в углу.

С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ, КАПИТАН!

Тепло с упорством печенега
Берёт нас в плен — зимы не жди.
Я знаю, кэп, ты хочешь снега,
А в наших тропиках дожди,

Но климат чуть покостерив, мы
Припомним: тут нам не лафа…
Давай-ка сам: сначала рифма,
Потом — строка, потом — строфа…

И под влияньем слова мага
Снежинки пустятся в игру,
Когда, как женщина, бумага
Поддастся властному перу,

Завистники забрызжут ядом —
Плевать, неважно, брось, забудь!
А юнга — юнга будет рядом
И подколдует как-нибудь.

Ты пару строф произнеси мне —
Метелью серость занесёт,
Мир станет радостным и зимним…
Уж я-то знаю: могут всё

Твои слова чистейшей масти,
Талант, упорство и напор…
А мне спросить бы — кто ты, Мастер? —
Ведь я не знаю до сих пор…

А впрочем, важно ли? Ведь раз нам
Дано писать — то верен путь!
Будь властным, праздным, страстным — разным,
Каким захочешь — только будь!

Ты удивительно фартовый,
Тебе открыты все моря!
Приказ один: отдать швартовы
И к чёрту штиль и якоря!

И будет снег, и грохот грома,
И град, и ливневый фонтан!
Я пью за Вас бутылку рома,
Непостижимый капитан!

Монолог рыбы, живущей в Сене

Клошар с наживкой! Скажу смиренно:
Мне безразлично, что ты творишь.
Я просто рыба, и дом мой — Сена,
А где-то сверху стоит Париж.

Когда поймаешь — поблей овечьи,
Мол, вот и ужин, да задарма!
Спроси, что хочешь, я не отвечу —
Я просто рыба, и я нема.

Не жду победы, не жду сигнала,
Могу быть первой, могу — второй,
Поскольку с детства тепла не знала —
Ещё когда я была икрой.

Бывает, мыслю меланхолично:
В какой я сгину сковороде?
Я просто рыба, мне безразлично,
Как много солнца в моей воде.

Я отмечаю: меня поймали,
Привет Парижу и здравствуй, крах!
Дышать сложнее, а так — нормально,
Я рыба, рыбам неведом страх.

Хватаю воздух, смотрю коровьи,
Смешная участь — попасть в меню!
Подарок неба — холоднокровье…
Но и его я не оценю.

О ПЛЮШЕВЫХ СОБАЧКАХ

В пику чьим-то домыслам досужим,
Ты в семейной жизни — молодцом!
Научился быть примерным мужем,
Добрым и заботливым отцом…

С малышом своим трёхгодовалым
Вечером усядешься в углу…
Мальчик не играет с самосвалом,
Не глядит на пыльную юлу,
Брошен грузовик и конь для скачек,
Даже полк солдатиков разбит —

Мальчик любит плюшевых собачек,
А с одной из них он даже спит.
Что за бесполезные игрушки!
Из-под чёлки глазок не видать;
И свисают плюшевые ушки,
Чтобы небылицы в них шептать;
Не несут ни тапочки, ни мячик…
Впрочем, может, это не беда?

Ты же любишь плюшевых собачек —
Даже спишь с одною иногда.

КомнаТа

Ты бросил: «Здесь мне места нет уже!»
Решив уйти — и с чистого листа…
Но комната твоя в моей душе
С тех пор стоит, печальна и пуста.

И иногда, по-прежнему любя,
Я, прячась от придуманных мирков,
Хожу по ней и чувствую тебя,
И ёжусь от тоски и сквозняков.

Я приняла, простила, поняла,
Давай оставим сор в моей избе!
Наверное, душа моя мала
Большому, безграничному тебе…

Ты бросил здесь блокноты и стило —
Стихами, как молитвой, не солгать!
Вчера они давали мне тепло,
А нынче стали руки обжигать —

Ты разлюбил. Бесстрастный звукоряд
Звучит в тебе пустым и серым днём…

А рукописи всё-таки горят
Уже погасшим в авторе огнём.

ЗАВТРА НАСТУПИТ…

Ты, как поезд с рельсов — сошла с орбит
И с ума — беги теперь тёмной чащей!
И проснуться, чуя, что он не спит,
И ещё чуть-чуть притворяться спящей,
Потому что жизнь — под откос, вразброд,
Хоть у Неба мудрости попроси ей!

…Он жуёт какой-нибудь бутерброд
И, пожалуй, нет ничего красивей,
Сердце, нет, не бьётся — скорее, бьёт,
Убедись, что в старой аптечке йод есть,
Непонятно, впрочем, что сможет йод
Если завтра утром вы расстаётесь,
Он — в семью и дом, ты — в какой-то дым,
И сюда уже не случатся рейсы…

За окном грохочет: «ты-дым,ты-дым!» —
Это глупый поезд целует рельсы.

ПРОЩАНИЕ С КЛОУНОМ

Он зритель — мы не наравне;
Он смотрит пристально и зло; он
Веселья хочет… Но во мне
Недавно умер белый клоун.

Он ищет шанс вернуть слугу —
Я знаю, тянет к антиподу…
Но я держусь, пока могу,
На каблуках и за свободу.

Он мне поёт о кураже
И просит ехать на гастроли,
Он говорит, что я уже
Ему в иной желанна роли:

Что цирк наш тигров прикормил,
А укротительницы редки.
Он обходителен и мил…
Но если я приближусь к клетке —

Он бросит пряник, схватит кнут,
Его удары будут щедры,
И вновь над туфелькой мелькнут
Цветные клоунские гетры.

ХЛЕБО-БУЛОЧНОЕ

А ветер, небо в тучи кутая,
Весь день плюёт на нас дождём;
И мы идём с тобой надутые,
Совсем не близкие идём.
Асфальт — нахмуренный прогулочник;
Почти-декабрь и сер, и слеп…

А нам такой румяный булочник
Продал такой пушистый хлеб!
Не тот, где мякиш пластилиновым
Комком — а с пылу! Не серчай —
Пойдём жевать его с малиновым
Под самый крепкий в мире чай?
Нам снег наводит белопудрости,
Но о снежинку — уколюсь…
Прости,тебе же хватит мудрости —
А я и так уже не злюсь!

У нас с тобой пакеты с горочкой —
Несём их в разные дома.
И у меня под хрусткой корочкой
Уже рождается зима.

КАМЕННОЕ

Хохочи, скачи, топочи, кричи,
Обезьянничай — ну почти Чи-Чи;
А на сердце — красные кирпичи,
Неподъёмные кирпичи.

Претендуй на званье весны красны,
И пеки блины да цветные сны;
А на сердце — серые валуны,
Неподъёмные валуны.

По карнизу вечером поброди;
Кинься в лёгких туфельках под дожди;
Драгоценный камень в его груди
Ночь послушаешь — и иди

По седым булыжникам мостовой;
По асфальту, порванному травой…
Каждый камень — дышащий и живой.
И прости ему, что не твой.

Голос by Rewsky

День в день вдень день в иголку новой ночи
И вышивай узорами из звёзд
По небесам… Синоптики пророчат,
Что зюйд-зюйд-вест заменят на норд-ост —
Он будет чист, свободен, верен, вёрток…
А город горд, жужжащий, как оса:
Голима фальшь раскрашенных обёрток.
Но голод гол, и голы голоса, —

По ним узнать, какими мы бываем
Реальней, чем намазать маслом тост,
И оттого мой голос узнаваем,
Что в нём зюйд-вест сменился на норд-ост.

Рассвет сглотнёт с небес луны таблетку,
Точь-в-точь как ночь глотала бога Ра…
И голосов я крутану рулетку,
Когда норд-ост закрутит флюгера.

ГОЛОС ТРЕЗВОНЯЩЕГО УТРОМ БУДИЛЬНИКА

Эге-гей! Семь утра! Ну чего, Good morning?
Так, а ну-ка не прячь под подушку ух!
Ты мычишь, что я мерзок, бесцеремонен,
Отвратителен, громок, трезвонящ… Фух!

Не хватало ещё, чтобы я тут выкал —
Уж могла бы специфику понимать!
Ты чего это тянешь ручонку к «выкл»?!
Никаких «ну ещё пять минуток!», мать!

Погляди, вы похожи сейчас со Шреком —
Ну-ка — в душ, за косметику, эй, пора!
Я бужу тебя самым любимым трэком —
Ты сама выбирала его вчера!

Ты же в ночь рассуждала, что мир хороший,
Смысл в жизни искала, а в счастье — толк…
И сидишь теперь сонной и злой взъерошей,
И глядишь на меня, как сердитый волк!

Наконец-то встаёшь, натянув футболку,
И по комнате скачешь, как мокрый чиж,
Ищешь разом расчёску и кофемолку,
И бубнишь на меня, и ворчишь, ворчишь..

Наплевала в будильничью нежну душу
И пошла умываться… Стою, реву…
Приутихла… Неужто уснула в душе?!
Ох, и дал же в хозяйки Господь сову!

ПРО КРЫШИНЫ ПОЕЗДКИ

Небосвод в эту осень не голубой,
Да и солнце, пожалуй, не так уж рыже…
Ты воюешь со мной и с самим собой,
И от этого может поехать крыша.

Я сбиваюсь с пути и схожу с орбит,
Не гожусь совершенно на роль зазнобы…
Крыша едет от боли и от обид,
А хотелось бы, знаешь, от счастья чтобы!

Если вдруг ты закружишь в объятьях — пусть
Это будет прилюдно, смешно, бесстыже! —
Я, наверное, даже не обернусь
На отчётливый грохот упавшей крыши.

НЕ ПРОШЛЯПЛЕННОЕ

*яппи — преуспевающий молодой человек
**»Юппи! — восторженный возглас

***
Иду красивой, иду бездумной,
И светит солнце над головой…
Мой милый яппи серьёзный, умный,
Ужасно строгий и деловой.

Решает мигом пятьсот вопросов,
Вершит и правит! Сказал — и ша!
А я порхаю, и шарф мой розов,
И шляпка чудо как хороша!

Я мисс Невинность, пример наива,
И зубоскалят десятки тёть:
«Скажите тоже, какая фифа!
Ещё и в шляпе! Сняла бы хоть!

К чему мужчине такая кукла?»
А я шагаю, и день мне — друг!
Кругла планета, и солнце кругло,
И шляпа — тоже отчасти круг!

И с криком «Юппи!» мой милый яппи
Меня обнимет — не обессудь!
И очевидно, что дело в шляпе —
Хотя, конечно, не в шляпе суть.

ПРИЗРАЧНОЕ

Проходить сквозь тебя — это весело. Ну не капризь, друг!
Посмотри, как бледна её кожа и как хороша!
Что тебе за печаль в том, что эта красавица — призрак?
Если любят за душу — так вот, полюбуйся — душа.
.
Нет, не надо кричать — никого: ни Рикардо, ни Билла —
Эта шхуна пуста, и тебя не услышат друзья.
Ты убил её, Томми, за то, что она не любила —
И отныне она безраздельно, бессрочно твоя.
.
Гаснут свечи… Её силуэт полнолунием вылит…
Тронет пальчиком губы: не бойся того, что темно, тщщщщ!
Что тебе за печаль в том, что пули проходят навылет,
А она возвращается вот уже пятую ночь?
.
Булькни ромом, не клацай зубами, уйми свою тушу —
Не трясись! Хоть в душе не убийца и не изувер,
Только любят на свете любом ни черта не за душу!
.
Убедись в этом Томми, скорее! — Держи револьвер.

О ЛУБОЧНОЙ ОСЕНИ

У земли ничего — ни Оси, ни
Притяжения, ни потреб.
Ей не надо лубочной осени —
Ей не нравится ширпотреб.

Листья падают, листьям трУсится,
Им не пО сердцу высота…
Опротивела их безвкусица,
Их кричащая пестрота.

Кто про серое? Дайте им очки!
Глянут — всюду-то хохлома!
…Опротивели эти ширмочки,
За которыми — сплошь зима.

Всё расцвечено, обогемлено,
Скрыто грамотно, что внутри…
Богу — богово, землям — землино:
Что предложено — то бери.

НЕПРАВИЛЬНО

Каков контраст: неясно утро — и
Ясна на редкость голова.
Ты говоришь такие мудрые,
Такие верные слова!

Ты произносишь их морожено,
С ненатуральным холодком:
Что всё по полочкам разложено,
Но полетело кувырком;

Ты произносишь их фисташково,
С ненатуральной зеленцой:
Что всё могло быть навсегдашково,
А вышло хрупко и с гнильцой;

Что счастья было не обещано;
Что холод есть цена тепла;
А я неправильная женщина,
И всё неверно поняла.

Про пятнистого Непонястика

У меня на шкуре пятна,
Я пришёл к тебе под дверь.
Я какой-то непонятный,
Неизвестный миру зверь.

Не приносят мне гостинец
Дети, вставши из-за парт…
Жаль, что я не далматинец!
Плохо, что не леопард!

Что-то всё не так, как надо:
Не слыхал я «I love you!»
Не с кем даже сбиться в стадо,
Где уж там создать семью!

Эх, сказать бы «Крибле-крабле!»,
Совершить бы волшебство,
Чтобы каждый стал ни капли
Не похож ни на кого!

В этой лучшей из идиллий,
(Слово честное даю!)
На меня бы обратили
Все вниманию свою!

Мне бы хлопали в ладоши,
И катали на авто,
Потому что я хороший,
Просто непонятно, кто…

Может, это даже плюс, но
Мне так холодно зимой!
Да и осенью-то грустно…
Забери меня домой!

КАЖДЫЙ ОХОТНИК ЖЕЛАЕТ…

Обнимаешь, сорванец,
Взять клянёшься под венец,
И, конечно, ждёшь, что башню
У меня снесёт вконец.

Башню сносит у пизан!
Я тверда, как пармезан.
Больно всё у нас банально:
Ты — охотник, я — фазан.

Про судьбу да очаги
Ты, Охотник, мне не лги!
Что-то нынче я не вижу
В небе радуги-дуги!

Оперенье не сниму!
Рассуждаю по уму:
Что охотники желают,
То фазанам ни к чему.

КВАДРАТУРА КРУГА

И не враг уже, и не друг —
Он, вон, в брак уже! Счастья прорва, но
Я зачем-то рисую круг —
Будто всё-таки не разорвано…

Вроде вырвалась, да давно,
Вроде умница, вроде радуюсь,
А волнуюсь-то про одно:
Чтобы выверить верный радиус —

Чтобы как-нибудь подгадать —
Да вернуться бы… Впрочем, глупости.
Тишь да Божия благодать!
Всё по совести, всё по любости.

Хватит времени аккурат —
На поправку ль мне, на притирку ль им…
Я клянусь начертить квадрат!
И привычно тянусь за циркулем…

А ВОТ НЕ ВЫШЛО

Отклик на стихотворение
Сергея Михалыча «А вышло глупо»
http://www.stihi.ru/2014/03/22/2883

«Я быть старался всегда мужчиной,
А вышло глупо.»

Твоих ладоней рукою нервной
Тогда б касаться…
А я старалась во всём быть первой —
Ну хоть казаться,

Чтоб ни минуты себе на слабость,
(На раны — йода).
Запретным плодом манила сладость
И губ, и мёда,

Но я держалась, удар держала
И оборону…
Я помню: ливень, я уезжала
И хрип вороны,

Я вырывалась, долой из пут же —
Казалось, верно…
Я так старалась, чтоб было лучше —
А вышло скверно.

И не держал ты, мол, проще тех, чем
Такой поблажка.
Ты так старался, чтоб было легче —
А вышло тяжко.

И есть свобода, и мёду всласть, и
Нам так на «Вы» шло…
Мы так старались, чтоб было счастье —
А вот не вышло.

GREY

Эхо на стихотворение Романа Лагутина
«Ассоль» http://www.stihi.ru/2014/08/27/5949

«Не слышать о тебе вестей, моя Ассоль…»

Послушай, Грэй, ну что тебе я расскажу?
Взрослею по чуть-чуть; возможно, даже старюсь;
В трактиры не хожу и фильмы не гляжу —
Сижу себе и жду, как дура, алый парус.

Послушай, Грэй, каких ты хочешь новостей?
О чём? О глупых снах? А может, о погоде?
Семью не завела, не родила детей,
А осень на носу и лето на исходе…

Послушай, Грэй, давай ты это прекратишь —
Не нужно, капитан, искать нам оправданий!
На море нет штормов, на море гладь и тишь,
И ты бы плыл ко мне, когда б хотел свиданий.

А ты про мысли, Грэй. Мол, я в таком же дне
Рождаю их в тебе… И что же? Говори, ну!

Как жаль, что это всё отныне не по мне.
И, раз начистоту, то даже не по Грину.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ МАМЕ

А и помыслы твои всё свет да бель, ну и
У дитёнка в колыбельке белы волосы,
А и пела ты для дочки колыбельные,
Навораживала детке белы полосы.

А и дни всё никуда да ни зачем, ну и
Посложились постепенно стопкой в годики,
А и вымахала детка высоченная —
Утекаешь, время? Да и ничего, теки!

А и есть пора подбросить стайке семечко,
А и есть пора, да проводить на юг её.
Будешь петь ещё, когда наступит времечко,
А пока тебя сама я побаюкаю…

Ну и что, что серый волк уже прирученька?
Всё равно ложись к стене, а не на краешке!
Будешь петь, когда родятся внук да внученька…
Баю-баю, баю-баю, баю-баюшки!

СПАСТИ СЕВЕР

…А я, людей пропуская
По жетонам –
И то редко! –
На свой полюс
Ищу треклятого Кая
По притонам,
Лестниц клеткам,
В грязи роясь…

Я ищу на онлайн-жерди,
По всем сайтам
Его форум,
По всем блогам,
Я пишу смс Герде,
Письмо Санте,
Запрос Зорро,
Мольбы Богу.

Я ловлю на картофель фри –
Вечно юный,
Кай ест чипсы
И пьёт Фанту.
Я уже звонила ноль-три,
Кай не клюнул –
Болел? Стригся?
Читал Канта?

Мотоциклился на шоссе?
Гнал, отчаян,
Волков стаю?
Ждал, пока я
Наглотаюсь кофе гляссе
Вместо чая,
(А то – таю),
Прощу Кая?

И морозами не пробрать.
Сэр Беспечность.
Вот стеллажи,
Его диски…
Я дала ему льда – собирать
Слово «вечность» —
Он покрошил
Весь лёд в виски.

Королевству приходит крах –
Он снежный барс,
Он туз для карт,
Он в топе, и
Я расКАЯна в пух и прах:
На флёр, на фарс,
На флирт, на фарт,
На фобии…

Кай нашёлся, он весь в весне,
Свистит лихо,
Свет плеская,
В руке клевер.
Я люблю его так, что мне
Один выход:
Казнить Кая –
Спасти Север.

2009

В ГОРОДЕ, ГДЕ Я СНЮСЬ

Новое «no news»,
старое «а пока
пусть остаётся так,
если нельзя иначе.»

В городе, где я снюсь,
венские облака.
Впрочем, любой мастак
Сниться, хоть что-то знача.

Пледом во сне укрыв,
Чтобы уход смягчить,
Ласково — по плечу,
Прочее в этом роде…

Странный какой порыв:
Хочется не горчить,
А всё равно — горчу,
Видимо, по природе.

Всё-таки не сорбит
Девочка-«no news» —
Горькому миндалю
Лучшая ученица…

Мальчик, который спит
в городе, где я снюсь,
в городе, где я сплю,
тоже сегодня снится.

У ЛЕТА НА КОЛЕНКАХ

Лето сидит на горячем пне, ленится, жует травинку. Я усаживаюсь рядом с ним.
Говорю ему: «Слушай, давай мы все-таки проясним!
Тут такое дело глупое… Враг — язык мой, как помело,
Но чего-то мне не хочется, чтобы ты опять вот так взяло — и ушло!

Если хочешь — давай найдем компромиссы:
можешь вредничать
и дождить,
Можешь быть прохладно-вежливым —
совершенно не обязательно уходить!
Ну, а если тебе так надо, если совсем задыхаешься у нас в конуре,
Давай хотя бы не в сентябре.
И лучше даже не в ноябре.
Если надо куда — то можешь в марте,
ладно, перебезлЕтю одну весну…
Но и то — нежелательно. Я тебя… Как бы сказать-то… Ну…»

Лето выплевывает травинку, насмешливо жмурится,
говорит: «Ха-ха!
Что, моя кровинка, втюрилась в меня? Снизошла до стиха?
Ты что»,- говорит, — «перенюхала дыма в какой-то горящей избе?
С каких это пор для тебя «любить» равно «держать при себе»?»

И тогда я утыкаюсь носом в его халатик и начинаю свое
«всхлип-всхлип»,
Вдыхаю его духи — ароматы цветущих лип,
А потом, наревевшись вдосталь, головой ему на колени — хлоп!
Оно жмурится, лениво жует травинку, рассеянно гладит лоб,

А я лежу, смотрю, как по блюдцу неба растекается солнца мед,
И думаю: «До сентября еще далеко-о-о!
Может, еще передумает — и не уйдет!»

КАК В КИНО

Нас двое, а счастье огромное и одно.
Забавно, когда босиком переходишь грани…
Похоже, мы просто попали с тобой в кино,
Но только не в зал — а героями на экране:

Всё звёздно — и час наш, и небо над головой,
Покуда они нам даны, мой хороший, — пей их!
Сюжетная линия тоньше береговой,
Мы — за руки. Мы балансируем на обеих.

Не смотрим на время (ему нас не запылить!),
На зрителей с Колой, не слушаем хруст поп-корна;
Ты скажешь, киношное счастье возможно длить —
Назло режиссёру, сценарию непокорно,

Но только покажется: этот сюжет знаком,
Его повороты подвластны нам и нехитры,
Как что-то по коже прокатится холодком…
Ты скажешь, что это мурашки…
А это — титры.

ПО ЛУЧУ

А девочка шла по качавшемуся лучу,
И небо шептало «ты — сон», наклонившись к ушку…
Не знавший, что птица, но знавший, что улечу,
Был выше — поэтому мог целовать в макушку.

Он помнит, как нежилась общая наша тень,
Как море каталось по гальке, ее милуя;
Когда целовались впервые и знали день
Прощального горько-соленого поцелуя.

С назначенной датой прибоем накатит грусть,
Что сон не сбывается — просто умеет сниться,
Настолько, что ты его выучил наизусть…
Защиплет глаза — это соль на твои ресницы…

Ты знаешь, мой мальчик, что море — оно как йод:
Пощиплет — пройдет. Чтоб не плакалось — даст ракушку…

..А луч все качается, девочка все идет,
Счастливая и поцелованная в макушку.

АЛФАВИТНАЯ СЧИТАЛОЧКА

Альфа, бета / аз и буки…
«Ты и я» менять на «ты и…»
В нежных письмах на Фейсбуке
Обещания пустые.

Отцветут и мак, и мальва…
Жалко время — в дар фейсбуку!
Аз и буки / бета, альфа…
Ты — за альфа, я — за буку.

Километры — негодяи,
Вряд ли ты исправишь это…
«Я и ты» менять на «я и…»
Аз и буки / альфа, бета…

ПРО РО

Пора проснуться твоей нахалке:
Зарядка, кофе, бегом в метро…

…Давай уедем на остров Халки!
Давай уедем на остров Ро!
Хоть это — прихоть, и всё при мне хоть,
И можно — с миром со всем в ладах,
Но так охота — туда уехать…

Пусть в разных странах и городах
Мы обитаем — но оба таем,
Когда нам светит одна звезда…
Какой там остров необитаем?
Давай уедем с тобой туда!
И будем плавать, и чтоб дельфины
Ныряли в метре от наших лиц…
Пускай рыдают по нам Афины —
Мы так устали от всех столиц!

Пусть нынче общим — небесный свод лишь,
И тот не виден в моём метро…
Но ты по карте рукой проводишь —
Маршруты ищешь на остров Ро.

Я плюс YOU

Наверное, Бог рисовал по кальке
Курортность романов, случайность встреч…
А я спотыкаюсь на мелкой гальке,
И ты обещаешь меня беречь.

А ночь всё не стынет, в ней места сну нет —
Она отдаётся нам целиком,
А море волнуется и волнует,
И что-то шуршит на своём,морском…

«Love story, don’t worry, I’ll kiss you, sorry» —
Знакомые губы, чужая речь…
Маяк деликатно глядит на море,
Маяк обещает секрет беречь.

А время бежит, не давая форы,
Когтями по вечности — цап-царап…
И мой самолёт беспощадно скоро,
Мне кажется, я уже вижу трап…

И чувства, которые обострились,
Припрятаны в ножны до новых встреч…
Пусть ангел хранит тебя, мой австриец! —
А я не сумею тебя беречь.

ЗАМОК ИЗ ПЕСКА

-1-
Эта ночь была облезлой,
Ныла, будто ей сто лет!
Небо, скуксившись, залезло
Под промокший чёрный плед,
Дождь развесил капель гроздья,
Намекая мне: пока!
Я была незваной гостьей
В мокром замке из песка.

-2-
Этот день такой хороший —
Бойкий, свойский и простой!
Небо в синей майке с брошью —
С брошью солнца золотой!
Загорелый мой Айвенго,
Вот тебе моя рука!
Видишь — я аборигенка
В светлом замке из песка!

-3-
Море спать не ляжет — вяжет
Шарф из пенных пузырей,
А на пляже волны пляшут,
Пляшут танец дикарей!
И костюмчик неба плюшев —
Нитью сшиты облака…
…Я уеду, не разрушив
Милый замок из песка.

МОНОЛОГ БАГДАДСКОГО КОЛОКОЛЬЧИКА

В Багдаде спокойно. Но Тигр, как море,
Волнуется, в ночь тяжело дыша…
Ты сказку слыхал о багдадском воре?
Она удивительно хороша!

Получше шекспировской, где веронцы
Кинжалят да травятся…
Мысли — прочь!
Я знаю: сейчас ты не видишь солнца,
Но это не страшно: в Багдаде — ночь.

Ты думаешь: дали тебе на боль чек,
И долго ли — просто обрезать нить…
Послушай! Я маленький колокольчик,
И я не хочу ни по ком звонить —

По мрачным богатым, по добрым нищим,
Но, знаешь, особенно — по тебе.
А ночь не одна, а за нею — тыщи,
Живи их — в любви, ворожбе, борьбе…

А хочешь, чтоб джинн твой из лампы вышел —
Так сам хоть немного поалладинь!
Звеню тебе… Только бы ты услышал
И правильно понял моё «Динь-динь!»…

ВОПРОСЫ ЭРОСА

Струится шёлк, изгибы тела гладя,
А ночь пьяна, развязна и легка…
Твой наглый взгляд стекает вниз по платью,
Как леденец — по жару языка,
И, растворясь, расходится по телу,
И мятно жжёт, и дразнит, леденя…
Когда предел приближен к беспределу,
А ты — на пол-ладони от меня,
Уже не в масть лирическая ересь,
Сейчас твой бог — не мальчик-Купидон —
В твоих зрачках бесстыже пляшет Эрос,
И ночь даёт добро на моветон…

Спросить бы нас, зачем нам миг, что бросов,
Спросить бы нас — оставить ли одних?..
Но этот бог приходит без вопросов…
А может быть, нам просто не до них.

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ПРО МУХУ

Я напряжённо читаю муру;
Ты радражённо бубнишь про жару;
Градусник тащит к верхушке шкалу;
Муха лениво ползёт по столу.

Муха заносчиво думает: «Бей!
Что с тебя взять, ты бескрылый плебей!
Эта твоя тебе тоже подстать!»

…Слушай, а мы ведь могли бы летать!
Только ковёр-самолёт — под замок.
Ты не любил меня. Впрочем, как мог.
Дай-ка я выпью за это вина!
…Муха почти доросла до слона.

Муха кивнёт моему мятежу —
Я сообщу тебе, что ухожу.
Это достойно — расставшись в слезах,
Вырасти в мухиных сонных глазах.

Спросишь, не веря, и смехом звеня,
Что там за муха куснула меня;
Я пошучу, изменившись в лице,
Крайне банально: «Похоже, цеце!»

-Тянет, — скажу я, — в чужую кровать!
(Муха учила меня мухлевать).
Правду о том, почему ухожу,
Обе мы с мухой тебе — ни жу-жу!
_________
Время приносит лекарства свои:
Я с нелюбимым гоняю чаи;
Мы не крылаты, но в норме дела…

…Муха садится на ножку стола.

МОЯ КАРМАННАЯ БРАЗИЛИЯ

На что мне Леши да Василии,
Раз есть Роналдо и Пеле?
Моя карманная Бразилия
Прекрасней рая на земле!
Я здесь всегда могу остаться, и
Испить феерию до дна!
Мои кофейные плантации
Полны отборного зерна!
Витают запахи арабики,
Сижу с лемуром на руке
И карнавалят даже крабики
На апельсиновом песке!
Там солнце золотистой булочкой,
Да с пылу, с жару, сгоряча!
Мой мир танцует каждой улочкой,
И в ритме самб и чачача
Звенят жемчужинки браслетовы,
И так улыбчиво внутри,
Что совершенно фиолетовы
Мне эти ваши ноябри!

На что мне Леши да Василии,
Зачем мне милый в шалаше,
Раз есть карманная Бразилия
В моей оранжевой душе!

СЫНУ

В чужие коляски смотрю тихой сапой –
Внутри удивительно плюшево-заисто.
Малыш, мы пока что не встретились с папой…
Ты как там живёшь во владениях аиста?
Послушай, откуда у вас самокаты?
И так на носу вон смешная царапина…
Чуть-чуть неуклюжий? Так это в меня ты,
А то, что отважный – наверное, папино.
Хотя в голове у меня и не пусто,
И курс биологии с высшими баллами,
Но всё же нет-нет – да и гляну в капусту –
Понятно, что глупо, но всё-таки мало ли…
У метящих в папы хитрющие глазки,
У нашего взгляды не будут кобельные.
Они сочиняют мне лживые сказки,
А я сочиняю тебе колыбельные.

2010 г

СТУПЕНЬ

Всё тебя мне в рифмованной ворожбе
Излелеивать, как Маяковский — Лиленьку…
Ты не знал: я хочу написать тебе
Образец, а не так — неплохую лирику.
Оттого я и мучаюсь, и мечусь,
Хоть тебе и не ряжена, и не сужена!
Ты не знал: я писать на тебе учусь,
Я хочу, чтобы это была жемчужина!

Ты не знал. И, пожалуй, пока не знай —
Оставайся ступенью на мой Синай.

МОНОЛОГ НИЧЕЙНОГО МОНОЛОГА

Я — ничей монолог. Я без тем и систем,
Но мне очень подходит твой голос и тембр,
Ты так чувствуешь тон, ты так чувствуешь темп!
Не хочу доставаться тем,

Кто по жизни — молчун, и чей принцип — таим,
Так бывает — мы в горле комками стоим…
Но, послушай, я очень хочу быть твоим —
Не хочу доставаться им.

Я бездумно иду за тобой по пятам.
Забери меня в сердце и выноси там,
Не пиши, не разменивай по шрифтам,
Не разбрасывай по листам.

Я не знаю, зачем я, не знаю, о чём,
Я могу быть мечом, а могу быть лучом,
Ты, конечно, не станешь со мной богачом,
Только всё это ни причём.

Я покуда не чувства — я просто слова.
Я чуть-чуть кружева и чуть-чуть тетива,
А добавишь небес и плеснёшь озорства,
Стану капельку — синева.

У тебя замечательный слог, ангелок,
И ужасно смешной — после сна — хохолок.
Ты — ворона из белых и синий чулок.
Я твой искренний монолог.

ФУ-т-боль

Конечно, без обмана жизнь — тоска…
Но врать наивным — это низко, други!
Нехорошо обманывать щенка,
Который видит маму в каждой суке…

Кто сам тебя обдурит, не грустя —
Тому любую пробуй впарить байку!
Нехорошо обманывать дитя,
Что свято верит в сказки про Бабайку…

Но истина яснее бела дня,
Не видишь сам — спроси у окулистов! —
Подлей всего обманывать меня —
Я верила в российских футболистов…

Я СПРОСИЛА У КУКУШКИ

Я развешивала ушки.
Ты раздаривал слова.
Я спросила у кукушки,
Сколько будет дважды два.
Голос — морем из ракушки…
Нежь, баюкай, говори!
Я спросила у кукушки,
Сколько будет трижды три.
А она глядела косо
На сплетённые тела,
Но на все мои вопросы
Отвечала — не врала.
Страстно квакали лягушки
От любви наперебой.
Я спросила у кукушки,
Сколько буду я с тобой.
Солнце, ты, печенье, плюшка,
Полный термос кофейку…
Отвечала мне кукушка
С явной завистью в «ку-ку»:
На таблицу умноженья —
Хватит птичьего ума,
Но серьёзные решенья
Принимай-ка ты сама!

ДИКИЙ…

Good evening, Джим! Мне Мэри, да покровавей!
Забыться? Это мысль — не бывает здравей!
Потом свалиться прямо на мелкий гравий
И чуять живость камнем, что колет зад…
Послушай, Джимми, мне нереально тошно,
А значит, лей и лапай — сегодня можно!
Здесь всем давным-давно наплевать на то, что
Живём по-скотски…

Солнечный шар пузат,
И это пузо тянет всё солнце книзу,
И шар стекает по горизонт-карнизу,
И ты, и я подвластны его облизу,
И в Миссисипи капает жир лучей…
А день, что дико западней, чем на юге,
Заправит пузо солнца во тьму, как в брюки.
И также, Джимми, жаркие злые руки
Стекут с тебя и станут ещё дичей…

Неброска, Джимми, эта твоя Небраска!
Ты хочешь смыться? Брось-ка — дорога тряска.
Меня не бросит в краску — какая краска?! —
Когда мы все сереем под сургучом!
Когда из развлечений — кабак «У Линксов»,
А небо цвета старых потёртых джинсов…
И только взгляд твой таен, и дик, и сфинксов…
Меня шатает — Мэри тут ни причём!

Как славно, Джимми — мы не на Wild Westе…
Сегодня — вместе, хоть и в том самом месте…
Соври своей жене (или, там, невесте):
«Эй, детка, я с друзьями!» — Как стар прием!.. —
И лей, и лапай. Снова прижмусь сиротски…
Смазливых женщин любят всё также — плотски…
Но я привыкла, Джимми, что всё по-скотски…
А если что-то колет — то мы живём.

ПРО ЦВЕТНЫЕ БУМАЖКИ

А явись предо мною… Ну, скажем, Хоттабыч-ка!
Расскажи, как дела там, — меня не жалей! —
Где цветная бумажка — волшебная бабочка,
А ночами под шкафом сидит Бармалей —

И его позови! Как живётся мне, гляньте, и
Вообще — поболтаем про то да про сё…
Расскажу, каково у меня во Взросляндии —
Тут дозволено без исключения всё!

Жизнь — игра, и по ней я продвинутым юзером!
Правда, день не всегда ослепительно нов,
И цветная бумажка мне кажется мусором,
А ночами я сплю — и всё чаще без снов.

Есть какая-то мазь — я втираю в висок её,
Потому что частенько болит голова.
Но зато я большая…
Точнее, высокая.
Мне теперь полагается БЕЗ волшебства.

Вам пора? Загляните ещё, если вдруг чего…
Чтоб напомнить, какие они — чудеса…

Я стою у окна, наблюдая задумчиво,
Как цветная бумажка летит в небеса.

ЛИРИЧЕСКОМУ ГЕРОЮ

Чтобы я не мыслила чепухи,
Ты умеешь, золотце, в голос стальцы!
Но тобой пропахли мои стихи,
Как в недавнем прошлом пропахли пальцы.

Есть и принц, и рыцарь, и херувим —
Сочинила всех, да не сбыться заям!
Только ты ужасно осуществим
И катастрофически осязаем!

О тебе две трети стихов да треть,
И, когда смотрю я знакомым в лица,
Я боюсь, увидев тебя, сгореть,
И боюсь, сказав о тебе, спалиться…

У меня случился какой-то сбой,
И, себя покуда не починила,
Ты прости, я буду писать тобой,
Так как ты вещественней, чем чернила.

Но зато читателей, знаешь, рать!
Скоро целый вечер для них устрою!
Приходи, послушай, как буду врать,
Про стихи лирическому герою!

КРОТкая любовь

У кого-то любовь как лебедь — высок род!
А к кому-то она — как кошка: мурчит — грей!
Но не надо об этом мне, ведь моя — крот.
Некрасивый, неб не видевший и морей.

Бесполезный на редкость — лишь бы нарыть нор!
Крыса крысой — нет ни грации и ни крыл.
Хочет влезть поглубже — в его голове вздор!
Что ни делай — будет рыть себе, как и рыл.

Но кроту когда-нибудь с неба мигнёт Бог,
И кусочек счастья выдаст ему, как мрот.
…Слеповато прищурясь, ткнётся тебе в бок —
Тёплый-тёплый — и разомлеет вконец крот.

Удивлен, прохожий? А ну-ка, закрой рот!
Что на небо смотришь — искоса, вполглазка?
Ничего там странного нет — ну, летит крот,
И, сопя, дырявит норами облака…

А МОРЕ — ЗНАЕШЬ, ОНО КАКОЕ?

Что небо? Небо не взять рукою,
И не погладить ему живот!
…А море — знаешь, оно какое?
Оно такое… Большое, вот!

Зато, когда я нарисовалась,
Совсем внезапно, в зените дня,
Оно ужасно разволновалось —
Наверно, даже сильней меня!

Ты не поверишь: оно дышало,
Жило, играло — мол, подойди!
И тут же волны швыряло шало,
И столько было у нас в груди:

В моей — стучало, в его — купались,
На нем лежала моя рука,
А мы молчали и улыбались,
Как два взволнованных дурака.

Олимпийское НЕспокойствие

Вы льстите громовержцу напоказ…
Сластите так — помрёт от диатеза!
Нет, мне ни Зевс, ни Гера не указ,
Я лучшая из вОинок Ареса!
Любовь? Мне не к лицу подобный нимб!
Поддержка? Ха, нашли кариатиду!
Ах,как смешно испуган был Олимп,
Когда я отхлестала Афродиту!
Мне нипочём Гармонии устав,
Я хохочу в лицо ей зло и нагло!
И, подвигом тринадцатым не став,
Я стала поражением Геракла!

Но ночь близка. О боги, ночь близка!
Зеленоватой тьмою обомшею…
Я знаю: снова липкая рука
Скользнёт по лбу и спустится на шею,
И ветер будет сквозь меня гулять,
Холодный пот покатится под тогой,
Я снова стану слёзно умолять:
Не трогай, ну пожалуйста, не трогай!
Он вновь одарит семенем войны —
Велит растить, не тратя вечность всуе,
Велит не дать тепла и слабины,
Картины поражения рисуя,
Он зашипит змеёй в моей груди:
«Сей страхи здесь!» — и тронет пальцем глобус…
И вновь очнусь я с криком: «Пощади!
Я сделаю, как ты прикажешь, Фобос..»

К ГАДАЛКЕ НЕ ХОДИ

Эти дамы врываются, как цунами!
Эти сплетни назойливы, гадки, злющи…
Интересно им — что это между нами?
А гадают пускай на кофейной гуще!

Эти дамы не терпят меня, валетку —
Легкомысленку, скрытницу, балаболку…
Я приду к тебе плакать. Надень жилетку!
Не наденешь — насквозь зареву футболку.

Эти сплетни под вечер сойдутся в глыбку
И на день упадут — а защита где, ну?..
Я приду к тебе грустной — надень улыбку!
Я увижу твою — и свою надену!

Ты меня успокоишь — ты в этом профи!
И пускай эти дамы вздурятся пуще!
Я, пожалуй, сварю тебе утром кофе —
Погадаем на нас по кофейной гуще.

НЕНАВИД И ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ

Когда твоим отсутствием кровит
Мой мир, где на эмблеме Микки-Маус,
Ко мне приходит серый Ненавид
И сеет разрушение и хаос.
Раскидывает вещи, как дурной,
Относится ко мне — ну как к трофею!
Зловеще всех отчитывает мной,
А если я хочу сбежать к Морфею,
Бунтует одеялище мое,
Шипят подушки — не клади к ушам их! —
И бесится постельное белье,
И скалятся медведи на пижамах —
Все Ненавид! Он занял столько ниш!
А способы борьбы… Да знаешь, эти ж:

Как только ты мне пишешь и звонишь,
И даже обещаешь, что приедешь,
Ко мне приходит пестрый Обожам,
А Ненавид сбегает без оглядок,
И мишки улыбаются с пижам,
И в мире воцаряется порядок.

ЛЕСТНИЦА

Только лестница! Здесь, на равнине — дрянь всё.
Там синее тупик и ценней тепло.
Только лезь, не царапайся, но изранься —
Посильнее. Так надо — чтоб после жгло.

Это жженьище вытравить — труд Сизифа.
Этажей не считай — высота не та!
Эта женщина рядом с тобой красива.
Эта женщина рядом с тобой пуста.

Не смотря на других — всё тонуть в возне б им! —
Раздраженьище прячет среди крупы.
Я швырялась в тебя оголтелым небом —
Эта женщина варит тебе супы.

Этажей не считай — не узнать, какой нам.
Что поддакнул, что крикнул — молчит. Твоя?
Эта женщина рядом с тобой спокойна…

Никогда не привыкну, что это — я.

КофеManиЯ

Кофе был крепким, а полдень был странным.
День не представился: Вторник? Среда?
Ты говорил, Мировым Океаном
Станет однажды любая вода.

Ты говорил, что мы встретились кстати –
Впрочем, иначе и быть не могло!
Пёстрой была симпатичная скатерть.
Мы признавали, что ей это шло.

Ливень не шел целовать мостовые.
Всё было ново и мИрски старО.
Я говорила, что куклы живые.
Ты называл меня Шарлем Перро.

Ты говорил, все дожди — в Петербурге.
Я улыбалась: «И нам напророчь!»
Встретились руки на ручке от турки,
Кофе, ошпаренный, выпрыгнул прочь.

Полдень был странным, а ночь была острой.
Я буду звать тебя Ганс Христиан!

…Лужица кофе на скатерти пёстрой
Тоже влилась в Мировой Океан.

АХИЛЛЕСУ

Ты пальцем валишь лес,
А вздохом крошишь риф.
Ты сильный, Ахиллес —
Я помню этот миф.

Хоть зельем опои —
Да ты сильнее сна!
Какие там бои!
Какая там война!

Сдаюсь перед муштрой
Без воя и нытья.
Да рад ли ты, герой,
Что я теперь твоя?

Зачем ты в это влез,
Святая простота!
Ты сильный,Ахиллес!
А я — твоя пята.

НА ПАРУ

Как вдохновенно и как пространно
(Нам — не иначе! — играла лира),
Как утонченно и филигранно,
С точностью знатного ювелира,
Красноречивостью дипломата,
Воображением брата Гримма,
Въедливой страстностью нумизмата
И убежденностью пилигрима,
В качестве вечного рецидива,
Не разменяв себя на морали,
Как гармонично, свежо, правдиво…

Как мы красиво друг другу врали!

2013

ИСПОВЕДЬ ГОРГОНЫ-НЕУДАЧНИЦЫ

Волосы змеями испокон
Вьются — ты видишь сам!
Эй, что за выходки? Кто горгон
Гладит по волосам?
Щеки надумали пламенеть,
Нежность твоя — удар…
Взгляд мой заставит окаменеть —
Ты же слыхал про дар?
Сей же сомнения, слышишь, сей!
Знать бы, за что я бьюсь…
Я опускаю глаза, Персей.
Я за тебя боюсь.
Новость по Греции мчится всей:
К счастью богов-кутил
Ты уничтожил меня, Персей.
Снова ты победил!
Зевс тебе — звёздочку на погон,
Почести, то да сё.
Я опозорила род горгон.
Я потеряла всё.
К зеркалу! К зеркалу! Не смирнеть!
Взгляд мой и пуст, и стар…
Окаменеть бы, окаменеть! —
Да потеряла дар.

ПЫЛЬНЫЕ СЛОВА

Там, где стала я –
та уже,
Там, где стали Вы –
«ты» уже,
Нынче пыльных слов
залежи…
Что я там ещё
вытешу?

Там, где я была –
та ещё,
Там, где был и ты –
свой ещё –
Помнишь, я тогда –
тающе?
Помнишь, ты тогда –
воюще?

Там молчит сосна
знающе,
Что послед огня –
дымище…
С места, где была –
та ещё,
Да и были Вы –
«ты» ещё,

Уходить пустой –
странно же?
Пыльные слова
выужу…
Там теперь не та
я уже,
Там теперь и ты –
«Вы» уже…

Май 2013

ЛЮБОВЬ НА КУРЬИХ НОЖКАХ

Иван Царевич любил не дуру,
А Мэри Поппинс, как верный пёс,
Но та ценила свою фигуру —
И вскоре ветер её унёс.
Царевич с горя пульнул стрелою —
Мол, кто поймает — женюсь, ага!

— Ну здравствуй, Ваня! Забудь былое!
Я тоже баба! Хотя Яга!
Чего, мечтаешь о недотроге?
Во мне ты, Ванька, не видишь лоск!
Моей избушки курины ноги,
Но в энтих девках — куриный мозг!
На что ж их, Ваня, тебе тела-то!
Ведь продырявят костьми диван!
Ты говоришь, мол, я не крылата,
Но я отвечу тебе, Иван:
Немодно — крылья, на шаре — тупо,
А зонт — у Мэри, твою едрить!
Зато гляди-ка, какая ступа!
Я тоже, тоже могу парить!
Да ты ж тут будешь — из грязи в князи!
Спеку блиночки — да к четвергу!
Короче, Ванька, давай влюбляйся!
Не то схвачуся за кочергу!

Почти неделю играли свадьбу!
Живут вот нынче — и не тужАт!
Он из избушки сваял усадьбу,
Она рожает ему яжат,
И оба нянчат ребяток мАлых…
Ау, мужчины! Коль дух не слаб,
Так не мечтайте об идеалах!
Любите лучше нормальных баб!

С ЧЕТВЕРГА

Больше не надо ни грабель, ни дней сурка.
Пусть будет так — многолюдно, пустопостельненько…
Даже не дотянула до понедельника —
И начала забывать тебя с четверга.

И ничего не случилось, и нет беды.
Я не играю в затворницу, ты — в затворника.
Да, мы, конечно, увидимся — вечер вторника.
Но, безусловно, расстанемся до среды.

Что ни скажу — ерундистика и пурга.
Нечего с криком бежать — буду молча пятиться.
Вылечит время. И скоро наступит пятница.
Я начала забывать тебя с четверга.

ПРО ТО, КАК МОРЕ НАУЧИЛО МЕНЯ ПЛАВАТЬ

Море морщит лобище:
«Это что за клоп еще
То визжит, то фыркает,
Дно ногами чиркает?

Подставляю гриву же!
Ну, давай, плыви уже!
А со страху — в обморок —
Дам понюхать облако

Ваткой нашатыревой!
Ну, давай, заныривай!»
Море разговор лило,
И волна позволила

НА спину забраться ей
С дельфинячьей грацией!
Я плыву — спасибо ей! —
Со свободой рыбовой,

Морскозвездной, птицыной!
Морюшко гордится мной:
«Можешь ведь, притворщица!»
И уже не морщится!

2013 год

ПРЕДЛОГИ

Полёты НАДрезали небеса.
Дорога ИЗдевалась тупиком.

Таращила открытые глаза —
И ты — что при закрытых был знаком,
Приятен, дорог, важен, даже люб,
Изучен от и до, почти, как муж —
Со странным незнакомством рук и губ,
Зачем-то говорил, что это чушь,
Магнитные поля, парад планет,
Ошибка, мой каприз, минутный криз…

«Полёты над…» теперь с налётом «нет».
«Дорога к…» — теперь «дорога из…».

ЗАПАХ ПОТОПА

Ты дискуссий жаждешь, ты — гражданин Земли.
Горяча же тема — люди людей сожгли?
И, пока с трибун красуются короли,
Чтоб развлечь себя, тебя — разведя, как стадо,

Ну давай сгрызёмся — кто же тут виноват,
И кого горящий тур ожидает — в ад,
И кому из них ты будешь кричать «Виват»,
А кого обложишь матами, супостата?

Да и правда, в пору сетовать под пивко,
И от темы к теме переходить легко,
Нестабильность в мире, цены на молоко,
И уснуть спокойно, пыл до конца растратив,

Но я вижу пламя, чьи языки быстры,
Чую запах гари, чувства мои остры,
Ты мне скажешь — это дворники жгут костры,
Но я знаю — это братья жгут наших братьев.

Мне не спится ночью. Не выключаю бра.
Нам нельзя ругаться — я же твоя сестра.
И, наверно, в мире будет потоп — пора!
Не к добру дожди сегодня стоят стеною…

«Да не ной ты!» — скажут. «Ты ни причём вообще!»
Каждый сам заплатит. Каждый получит чек.
Я не Ной. Но если строить пора ковчег —
Я готова. Только, братья, а кто со мною?

БАРАШЕК

Я теперь тебе, пожалуй, позавчерашка…
Вот ещё один стишок тебе — и отбой!
Если помнишь — рисовала тебе барашка.
А не помнишь — да и ладно, и Бог с тобой!

Одного и жалко только: барашек брошен.
На барашков тратят много душевных сил!
Даже принцы просят их… Этот был непрошен.
Будь ты принцем — я ждала бы, чтоб попросил,

Чтобы сам принес бумагу да уголёчек…
Да когда ж тебе, смотрящему на часы!
Впрочем, что там! Я сама далеко не лётчик —
Я вообще теперь напольная, как весы.

Отсырела нежность — даже уже не тлеет.
А барашка — стёрла б! Только он был таков…
Иногда во сне покажется — где-то блеет…
Я тогда встаю — иду рисовать волков.

ТРИ В ОДНОМ

Я пишу:
«Ну здравствуй! Ты как, в порядке?
Я, конечно, в норме — дела, дела…
Извини, что письма пусты и кратки,
Так устала — только домой вошла.»

Между строк:
«Скажи, мы друзьями — будем?
Где была — неважно, и не дави!
Я не знаю,как признаваться людям
В самой нежной дружбе и нелюбви.»

Он читает:
«Здравствуй!Скучаю очень,
И люблю — но в слове какой же прок?»

Отвечает:»Ладно! Спокойной ночи!
И за то — спасибо, что между строк…»

ХИРОМАНТИЯ

Вы голову кружИте —
Кокетка, Боже мой!
Чего же не спешите
Позвать меня домой,
Чайком меня уважить
И честь свою отдать?
Позвольте ручку Вашу —
Я буду Вам гадать!
Нет, не пустые вирши —
Всю правду расскажу!

…О Боже, что я вижу!
Недаром я дрожу!
Судьба же не слепая,
Не зря мы визави!
Я чётко проступаю
На линии любви!
Вы смотрите ехидно:
Мол, смоюсь поутру…
Но по руке же видно:
Я Вам ни в чём не вру!
И будет серенада
Для Вас звучать моя!
И, если Вам так надо,
То будем мы — семья!
И будем мы — команда,
И всё у нас — общо!..

Какого хироманта
Вам надобно ещё?

ЧЁРНО-БЕЛОЕ

Москва сочится ночью.Чёрный штрих
Смешался с белым — лунным и вселенским.
А хрупкость белых роз в руках мужских
Так трогательно передана женским…
Ночной фонарь мотает всё на ус —
И гаснет. Быть полёту! Мы на трапах,
Ещё не зная это «мы» на вкус,
Но с любопытством втягивая запах.
Уйдём из центра. Яркие мазки —
Витрины — пусть прикроет ночи кондор.
Мы близко,но покуда не близки;
Нам чётко виден будущего контур:
Нескрытый взгляд; незаданный вопрос;
Взволнованно притихшее контральто,
И павшая невинность белых роз
На черноту московского асфальта.

ЗИМОВКА

Понежновзорь и потеплословь —
Иначе, как зимовать, не знаю.
Твоя уютная нелюбовь —
Такая белая, кружевная,
В период вьюгиных фуэте
Меня укрыла — другим на зависть,
Но колет в области декольте,
С открытой кожей соприкасаясь,
Как шерстяная…

А все подряд,
Кто чище нас, высокоморальней,
«Любовь уютнее,» — говорят,
«Любовь теплее и натуральней!»
Ну да. Подумаешь! Вот так весть!
Кивну и руки в сердцах пожму им!
А ты укутай меня, чем есть —
И мы, конечно, перезимуем.

КОЛУМБУ

Там, где никто не хозяин, не старожил,
Грея не ждали и где не жила Ассоль,
Ты для меня это море наворожил —
Море, где горечи нету — и в этом соль.

Птицы сорвались в восторженный звонкий крик,
Видя, как смело ступил ты на берег мой…
Здравствуй, Колумб! Я непознанный материк,
Ты открываешь меня для меня самой.

Радость безоблачна! Радость меня несет
В самые дебри — подальше от скучных клумб…
Как же наворожил ты нам это все?
Видишь — и я открываю тебя, Колумб…

НАКАНУНЕ ПАСХИ

Страстная суббота, и жалит меня тоска —
Неясно, откуда примчало её, осу…
Давно ли пекла я куличики — из песка?
А нынче вот настоящие в храм несу.

Прости меня, Отче, за бури моих морей!
Прости меня, грешницу, склонную к мятежу!
Пускай и не самой достойной из дочерей,
Но, Господи, я к Тебе дочерью прихожу!
Христос Иисусе, прости меня за костёр,
Прости меня, грешницу, что на язык остра…
Пускай и не самою праведной из сестёр,
Но всё-таки я прихожу к Тебе, как сестра!

И падает тяжесть, и, кажется, я легка,
А значит, Господь не позволит пойти на дно,
И сердце сегодня куличиком из песка
Ладонями Бога согрето, освящено.

НУ И…

Был ты звучен,как фагот,
Нагл и полон солнца бликов.
Я сказала: «Ну и кот!»
И потёрлась, замурлыкав.

Ты всё время рвался в лес,
Лез к Яге,своей подружке…
Я сказала: «Ну и лезь!»
И осталась на опушке.

То свинушка, это груздь…
Ни корзины,ни ушата.
Я сказала: «Ну и пусть!»
И пошла писать стишата.

Был ты вовсе не богат
Ни на чувство,ни на слово.
Я сказала: «Ну и гад!»
И нашла себе другого.

ХОЛОСТЯЦКОЕ

На фоне быта да уютца
Заметить это — не Бог весть:
Глаза у дочери, как блюдца
Сияют — значит, кто-то есть!
Но про него рассказы куцы —
Точней, отсутствуют они.
Друзья всегда в дому толкутся,
А этот «кто-то» в дом ни-ни —
Он скрыт, запрятан, запаролен,
Под грифом «мой большой секрет».
Ты говоришь:»Темните, фройлен!»
Я ухмыляюсь: «Что за бред!»
И ты заводишь речь пустую:
Мол,если Он не холостяк,
То наши встречи — вхолостую…

Да ладно, мам, какой пустяк!
В моих шагах — свобода гулко,
В моих глазах — чертят рядок!
Он, забирая на прогулку,
Не норовит — на поводок…
И мне привольно и приятно,
И к браку что-то нету тяг…
Ты знаешь, мама, вероятно,
Я прирожденный холостяк!

БЛОНДИНКА И СУББОТНИК

Твой друг художник — с холстом и кистью,
А ты — с блокнотиком и пером
Живописали,как кружат листья,
Под ваши ноги ложась ковром.
Почти всю осень таким дуэтом —
То ты с блокнотом, то он с холстом…
Ты изменила ему с поэтом,
Потом с… А впрочем, мы не о том!
Мы про погоду, и что в апреле,
Как на культуру себя не трать,
Но эти листья, что вы воспели,
Весной тебе же и убирать.
И вот — субботник. Актёрам — грабли,
Ведь без труда, мол, и дух их слаб!
И души крепли, а руки слабли…

Коль вдохновенье пришло хотя б,
То веселей бы метлой махали —
Могли бы даже и не устать!
Но Муза, чтобы не припахали,
В тот день решила не прилетать.
И голоском ты своим певучим
Слала всё к чёрту, и к праотцам,
Когда ступал он в собачьи кучи —
Каблук,привыкший к мужским сердцам!
И лучше было тебя не трогать,
Когда, с граблями наперевес,
Ты в довершенье сломала ноготь,
Необходимый для поэтесс —
Ведь у тебя же концерт во вторник,
Свиданка в среду, спектакль в четверг —
Ты выражалась, как старый дворник,
И раздражалась, как юный клерк!
Могла б на замуж махнуть рукою,
И не рассчитывать на дуэт,
Когда б видали тебя такою
Твой друг художник, твой друг поэт…
А после,рухнув в изнеможеньи,
Меняя планы на выходной,
Ты усомнилась, что жизнь в движеньи,
И что прекрасна она весной.
Лишь сил хватило, чтоб, плюнув едко,
Рукой дрожащей включить айпад…
И интересно, ЧТО ты, поэтка,
ТЕПЕРЬ напишешь про листопад!

БЕЗ МЕТАФОР

На миг забыт трезвон Samsungов/Nokiй,
А волны стали выше головы…
Когда ты с ней, её не держат ноги,
И это не метафора, увы!
Она не переносит на водЕ гладь –
Шторма, шторма, шторма в её крови!
И, если ты не знаешь, что с ней делать,
То просто улыбайся и плыви,
Откройся ей навстречу, омывая
Солёным счастьем ваш меридиан,
Когда она, горячая, живая,
Бросается в твой личный океан,
Сияньем глаз пронзает эту бездну,
Не спрашивая, что ты ей отдашь…
Ты видишь? Отпираться бесполезно –
Она взяла тебя на абордаж.
Смотри, смотри! Сейчас она – страница,
И делает тебя своей строкой!

Когда-нибудь она угомонится…
Но ты запоминай её такой.

СЧИТАЙ ЧУЖИЕ НЕБЕСА

Пошла гулять, купила хлеба,
Скрошила уткам на пруду.
Слыхала, есть седьмое небо,
А ты и с первым не в ладу.
Не заморачивайся этим
И не разглядывай карниз.
Ты знала тех, кто был на третьем,
И с треском скатывался вниз.
Вон те — целуются на пятом,
Шестое — через два часа.
А ты смотри и капай ядом,
Считай чужие небеса.
Везде полно суЕт и мАет,
А что до всяких птичьих стай,
Так даже утки понимают:
Пока тепло — не улетай.
Ходи гулять, таскай им хлеба,
Смотри любовное кино…
Твоей любви не дали неба,
А ты упала всё равно.

КОСТРЫ

Когда замёрзло моё жилище,
И стали чувства не так остры,
Ты появился на пепелище,
Развёл по новой мои костры.
Какая глупость! Какая малость!
Костры пылали, идя вразнос,
А я молчала, и прижималась,
И утыкала в ключицу нос,
Меня хватало на выдох «Welcome!»
А дальше молча – ласкать, ласкать…
Но нынче буду болтать о мелком,
И тараторить, и намекать,
Что наши искры давно потухли,
Что без тебя тут полно тепла,
Что я купила под платье туфли,
А это значит, идут дела,
Контора пишет, и кто-то новый
Срывает льдистый с меня покров,
Пылая страстью и став основой
Для поддержанья моих костров.

И будет дымно, и будет сажа,
И будет ветер, суров и шал,
И ты уедешь, как делал даже,
Наверно, чаще, чем приезжал.
Потонет голос в содоме гвалта,
Я буду мысли подальше гнать,
И трогать книги, что мне давал ты,
Вдыхать их запах и точно знать,
Что мне не нужен подобный фетиш,
Что чувства режут, когда остры,
Что ты, наверно, ещё приедешь
Взглянуть, как гаснут мои костры.

Да, ты, конечно, ещё приедешь
Подбросить хворост в мои костры.

ЧЕРНИЛА

А ты метался в тусклом освещеньи,
Покуда день стирался и линял.
Ты каялся, кричал, просил прощенья,
Ты требовал, ругался, обвинял,
Ты все анализировал поденно…
А я сидела, тихая, в углу,
Внимательно разглядывала стену,
Отстукивала пальцем по столу —
Не по себе мне было. Я темнила
И пряталась за ворох чепухи…

У нас с тобой закончились чернила,
А я еще хочу писать стихи.

СУП С КОТОМ

Он опять со своими: «А что потом?»
Мол,летал и запомнил,что значит оземь.
-А потом,-говорю ему,- суп с котом!
Но пока не потоп,так что завтра-в восемь!

И глазами,хитрющими,как у шкод,
Я ему улыбаюсь в порыве глупом,
Мне же здравого смысла наплакал кот-
Кот поплакал,узнав,что закончит супом.

Всё он мнётся да ёрзает,колгота!
И молчит,и толчёт себе воду в ступе!
-Не тяни,-говорю я,-за хвост кота!
Хвост-он тоже хорош для навара в супе!

Он снимает мой бред поцелуем с губ.
Мы взлетаем над массой машин и люда…
Мне до ужаса жалко кота на суп!-
На потом у нас будет другое блюдо.

ПРО ПРИЧЁСКУ

Когда глаза говорят глазам,
(Не скажешь этого по-иному),
Что только что мне звонил твой зам
По поцелуям и остальному,
Что всё понятно,я знаю,да,
Что это счастье не будет самым,
И что,целуя тебя тогда,
Я и сама оказалась замом,
Что между нами уже не бой,
И я прощание из тепла тку,
И одного я боюсь с тобой-
Что снег испортит мою укладку,
Что ты не пишешь,а я должна,
И возведя эти чувства в куб аж,
Я знаю,как я тебе нужна,
И даже знаю,что ты не любишь —
Но мне до этого нету дел,
Неважно,мелочи,слышишь,Бог с ним!
Важнее близость небесных тел,
И вечер,ставший внезапно поздним…
Важней,что мысли теперь чисты,
Как жить,в стихах их не отразив,а?
И очень важно,что смотришь ты,
И я стараюсь уйти красиво-
Не обернувшись,с прямой спиной,
Надеясь:это придаст мне лоску…
И снег тихонько идёт за мной,
Боясь испортить мою причёску.

ИЗ КЛЕТКИ В КЛЕТКУ

Безвыходность беспарности ферзя.
Мне в партии нет партий. БезОКОНье…
Без правил подойти ко мне нельзя,
А я давно желаю беззаконья!

Досадно быть сильнее короля.
Понятно: статус,власти сладкий флёр,но
Я так хочу — за поле, за поля!
Мне говорили, там не бело-чёрно!

Там есть цвета. Там даже есть цветы!
А здесь — из клетки в клетку. Неизбежно.
Не вырваться. Записаны ходы.
И правила прописаны, конечно.

А5 едва ли лучше,чем Е2.
Жизнь белоклетит и чернополосит.
Но есть одно,чем я ещё жива —
Что,прежде, чем меня,как пешку, бросят,

Поверженную угольным конём,
На скатерти из белого батиста —
Фигуру жжёт волнующим огнём
Уверенность касаний шахматиста.

ПРИЕЗЖАЙ

Мне не естся, не спится, не пьётся –
Мне всё неймётся!
Не лежится, и не встаётся,
И не уймётся!

Не читается – вот как лихо-то!
Неохота!
И ни выдоха, и ни выхода,
И ни входа!

Всё не нравится, Всё не хочется,
Всё не в жилу –
Всё бессонница-полуночница
Удружила!

Только пишется, много пишется,
Разряжая…
Мне не дышится… Мне не дышится!!!
Приезжай, а?

ВЕК НЕ СЕРЕБРЯНЫЙ

Он потерялся, блуждая дебрями
Славных придумок из-под пера.
Век не Серебряный, не Серебряный —
Что же он ищет в нем серебра?

Письма да мысли берет основою,
Будто эпоха сегодня та…
А поэтессы-то нынче новые,
Не поэтичные ни черта!

Им бесконечно еще отстаивать
Право на творческие дела…
Их и самих бы сто лет оттаивать,
Где уж им взять для него тепла?

Им, не заставшим живого Шумана,
Не на балах — на углях плясать!
Я напишу ему, напишу ему…
Что я могу ему написать?

Господи, Господи, ну оттай его!
Мерзнет, поскольку душою наг…

Я не Цветаева, не Цветаева,
Мой заблудившийся Пастернак!

НЕАНДЕРТАЛОЧКА

Здесь на скалах — начерталочки:
Тигр с синдромом саблезубости,
Антилопа любопытная,
В общем,всяческая снедь.
У твоей неандерталочки
В голове — сплошные глупости,
Всё такое первобытное,
Прямо слушать да краснеть!

Путешествуй между эрами,
Обхвати неандерталисто,
Будут пульсы аномальные!
Ничего не говори.
Поросли веками серыми,
Но бывает карнавалисто,
И обычно мы нормальные,
Но сегодня — дикари!

Ну подумаешь, расслабились!
От завистников- да мантру бы,
Разорались! Шума- гама-то!
Ой,да ну их… на восток!
Мы с тобой не хомо сапиенс,
Но уже не питекантропы!
Раздобудь мне,что ли,
мамонта
И какой-нибудь цветок.

ПО МЕСТАМ

И все-то по местам: в блокнот — строка,
К моим улыбкам — шуточные фразочки,
В глазах — огонь, на талии — рука,
Конфеты — к чаю и букеты — в вазочки.
И крепок тыл, и горе не беда,
И айсберг-грусть под водными толщинами…
С ним так надежно! — как это всегда
Бывает с нелюбимыми мужчинами.

НЕ ЖЕНСКАЯ ПОЭЗИЯ

Писала, читала, смотрела… Не дело:
У женской поэзии тема одна –
«Люблю не могу…» Господа, надоело!
Раздули мы, девки, из мухи слона!
То, изверг, отвергнет, то схватит в охапку…
Неужто другое не тронет души?
Ну любишь – люби и молчи себе в тряпку,
А хочешь писать – так о важном пиши!
О ценах на нефть, о дождливой погодке –
О том, что волнует!
К примеру, меня
Давно беспокоит, что рвутся колготки –
И это случается день ото дня…
Наденешь успешно – порвутся на теле,
Любая зацепка наносит урон!
Улыбка улыбкой, но, в самом-то деле,
Я так ползарплаты спущу на капрон!
Вот так! О мирском! О насущном! О резком!
Не просто пером по бумаге шуршу…
Не надо твердить, что я снова о женском –
Я как потребитель сегодня пишу!

Ну что вы застыли в немом ожиданьи,
Меня в сумасшествии враз обвиня?
Колготки вчера порвала на свиданьи –
А вдруг он за это разлюбит меня???

ПИСЬМО ИЗ ЛУКОМОРЬЯ

Привет.В Лукоморье нормально.Прекрасно.
Волшебно.Чудесно. Ну,всё как всегда.
Сижу на ветвях и гляжу безучастно,
Как кот по цепи то туда, то сюда.
Туристы,конечно,кричат ему «Браво!»,
А мне надоело. Мы что,циркачи?
Направо-налево,налево-направо…
Иди уже прямо и там помолчи!

…Ты пишешь ,что ты каждый вечер по пробкам…
Наверное,нет веселей ничего!
Слоняюсь одна по неведомым тропкам.
Куда тут ни сунься, везде волшебство!
Невиданый зверь ухмыльнётся картинно.
Кащей исчихался-на злате-то пыль!
И все эти сказки-сплошная рутина!
Я очень прошу, забери меня в быль!

ДВА САПОГА НЕ ПАРА

Если мы два сапога без пар,
Это не значит, что мы сопьёмся.
Просто пойдём поболтаем в бар,
Над одиночеством посмеёмся…
Нету любимых людей, а вин
Много любимых! Сбивай прицелы!
Нам не оставлено половин,
Мы, к сожаленью, на редкость целы.
Будет непросто тебе со мной.
Стоит ли, чтобы согреться, в лаву?
Вытканый! Вытканый! Кружевной!
Тонкой работы, да всё не в славу –
Брошенный скатертью на столы,
Порванный острым концом пера, но
Нету достойной нигде иглы,
Чтобы твои залатала раны!
Острая, острая! Всех свистать!
Сабля звенящая! Невозможна!
Мне не найдётся кинжал под стать –
Вот и хотят подобрать мне ножны!
Памяти! Памяти не чисты!
В поисках вечного рецидива
С осовремененной рифмоты
Рвёмся в цветаевские мотивы…

Знаешь, не надо со мною в бар,
Чтоб не вошла в тебя остриём вся…
Если мы два сапога без пар,
Это не значит, что мы споёмся.

ВЕСЕННЕЕ БЕШЕНСТВО

Встречайся и радуй! Прощайся и радуйся!
Ручьиное беженство.
Весна укусила,летаешь с диагнозом
«Весеннее бешенство».
Напичкана счастья начинкой изюмовой,
А мысли слоёные,
И ты не откладывай,сказки выдумывай,
Пока окрылённая
Хлебнувшими новой весны переулками,
Битлами,диппёплами…
Корми свои выдумки снами и булками,
Большими и тёплыми!
В тебе этих выдумок прямо немерено!
Кучкуются группками…
Весна тебя держит за шкирку уверенно
Молочными зубками.

СЕВЕРЯНИНУ

Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж…
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат. И.Северянин

Миллионы историй-
За гранью, на грани,
И о них пересуды
Да сплетни бабья…
«Это было у моря…» —
Писал Северянин.
«Это было повсюду…» —
Пишу ему я.

Это было у моря
И было у леса,
Знали поле и горы
Монархинь своих,
Как, корону позоря,
На милость повесы
Отдавались без боя
Величества их…

У поэтов, пожалуй,
Подобное горе –
Не карьерным верхам,
Не тому, кто в дому –
У пруда и у скал, у
Реки и у моря
Отдаёмся стихам,
Изменяя всему…

У молвы – у монахини –
Губы поджаты,
Но всегда будет это
Средь прочей трухи –
И пускай у монархинь
Родятся пажата,
И пускай у поэтов
Родятся стихи!

ВОЗЬМИТЕ ЗАМУЖ ПОЭТЕССУ

Вы ищете, мой друг, на ком жениться?
Певицу не советую — глупа!
Актриса — задавала и блудница,
Танцовщица — с любым на пару па!
Модель — недополучите по весу,
К тому же, легкомысленна она!
Возьмите лучше замуж поэтессу!
Вот это будет верная жена!
Порядочна, ответственна, ведома —
В отличие от бестии шальной,
А раз ночует где-нибудь не дома —
Так значит, просто пишет под луной!
Хоть сплетни бесконечно хороводят,
Но все они беспочвенны, увы!
Метафоры из космоса приходят,
А образы берёт из головы…Но только не пишите ей сонета!
Поскольку, как бы слог Ваш ни был крут,
Она не хочет замуж за поэта-
Ведь знает, где метафоры берут!

Я СОЧИНЮ

Режу пространство, отчаянно мчась я
В эти объятия – да напрямик.
Здравствуй, моё ненормальное счастье!
Мой неоправданно радостный миг!
Знаешь, как прячутся страусы эму?
Мне бы укрыться вот так от грехов!
Я сочиню тебе завтра поэму,
Если тебе не хватает стихов!
Что я творю, от рождения прима?
Этой дорогой – пустынной, сырой,
Мне никогда не добраться до Рима,
Мой беззастенчивый – нет, не герой!
Я не грущу по недареной розе.
При расставаньях ресницы сухи.
Я сочиню тебе что-нибудь в прозе,
Если тебе надоели стихи!
Что мне, отчаянной и сумасшедшей,
Те, с кем мы оба уходим домой?
Здравствуй, не будущий и не прошедший,
Не настоящий, не суженый мой!
В общем-то, разве мне что-нибудь надо,
Кроме коротеньких встреч на бегу?
Я сочиню тебе даже сонату –
Я для тебя и сонату смогу!
Хочешь, пойдём полюбуемся прудом?
Хочешь, придумай, зачем я пришла!
Как же ты сбылся, не будучи чудом?
Как ты горишь, не давая тепла?
Мой недостойный! Пора? До свиданья!
И, в благодарность за неволшебство,
Я сочиню для тебя оправданья –
Это, наверно, труднее всего.

ДЕНЬ ВАЛЕНТИНА — ПОЛНАЯ ЕРУНДА

День Валентина-
полная ерунда.
День-то непраздничный,
попросту предсубботний.
Хочешь-звони,
я рада тебе всегда,
Можешь и завтра,
неважно,что не сегодня.

И не пиши ни вычурных,
ни простых.
Скажут, грустна- так глаза
закачу картинно…
Я почитаю только
своих святых,
А не заморского этого
Валентина.

Видишь, самодостаточна
и умна.
Да и по жизни-то, вроде бы,
ничего всё.
В принципе,можно было бы
и вина,
Только с чего это,
если не праздник вовсе?

Ну напиши хоть вычурных,
хоть простых,
Ну позвони, чтоб растаяла
эта льдина…
Ради всего святого
и всех святых!!!
Даже заморского
этого Валентина…

БЕЗ ЛИШНИХ СЛОВ

Могу пожалеть, проявить участье-
И вправду же поводы есть тужить:
Нашел ведь такое большое счастье!
…И взял бы! Да некуда положить.

ИСПОВЕДЬ ЗВЕЗДЫ

Ты не груз мой и ты не крест мой,
Просто небо-мои луга…
Мне, конечно, давно известно,
Как земля тебе дорога…
Вероятно, ты просто четный,
Если делишься на двоих…
Не подумаю, звездочет мой,
Опускаться до дней твоих!
Будут ночи, ты это помни!
Я позволю сиять со мной,
И не надо мне, астроном мой,
Становиться твоей земной!
Я не крест твой и я не груз твой…
Ночь короткая, не забудь!
Не люби меня… Просто чувствуй,
Что ступаешь на Млечный Путь.

ЧАСЫ

Я смотрю на часы.
Я увижу тебя
Через десять часов.
От моей полосы
Ходит ветер, трубя,
До твоих полюсов.

Мчатся стрелки вперёд,
В смятых мыслях бурьян,
В мятном чае – лимон,
И меня не берёт
Ни настой валерьян,
Никакой угомон!

Терпеливо сопя,
Ночь баюкает сов,
Что никак не уснут…
Я увижу тебя
Через восемь часов
Двадцать девять минут.

Всё часы я бужу,
Я их так завела,
Что стучит часомер…
Я быстрее хожу
От угла до угла,
Подаю им пример,

Торопя, торопя,
Ни мгновения вспять,
Пропуская сейчас!
Я увижу тебя
Через семь, через пять,
Через три, через час!

А потом – краткий бой.
Бой твоих полюсов
И моей полосы…
Я расстанусь с тобой
Через пару часов.
Не смотри на часы!

БАЛАМУТЫ

Вот так. Обнял – и всё. Не убежать.
И кто его придумал, баламута?
И ты перестаёшь соображать:
Ключицы это – или ключ к чему-то,
И есть ли что-то кроме этих губ
С тех пор, как ты к ним снова прикоснулась…
Земля не шар. Она, наверно, куб –
Иначе бы давно перевернулась,
От стука – ведь сердца не на местах!
От сквозняка – ведь души на распахе!
А так – стоит себе на трёх китах,
И каждый кит лежит на черепахе.
Расклад не нов, и крайне прост устой,
Хоть крылья убирай в мешок заплечный…
Но он тебя обнимет, и… постой!
Земля, звеня, покатится под Млечный,
Запаникует каждый астроном,
Мол, эти двое мир перекроят, но
Как здорово, когда всё кверху дном,
А головою – вниз! И, вероятно,
Земля не куб. Она, наверно, шар,
Сорвавшийся с петель, подставок, бах – и
Зачем-то подливая масла в жар,
Из-под китов сбегают черепахи,
И ты дрожишь, и он, и мир дрожит,
И смутой стала маленькая смутка…
Ты обняла – и всё. Не убежит.
И кто тебя придумал, баламутка?

ПРО ТОЛЕДО

Думала, буду смелой!
Может, махну в Толедо,
И напишу куплеты,
И зазвеню, как медь!
Я говорила: – Сделай
Мне из июня лето,
Ты же умеешь — лето?
Как тебе не уметь?

Что-то меня тревожит,
И тяготит планету,
Бьётся досадой в темя,
Ломится в дом и сад.
Время помочь не сможет –
Времени больше нету,
Кончилось наше время
Пару часов назад.

Кончилось наше лето.
Хочешь – молчи трагично,
Хочешь – в стихи заройся,
Но при такой игре,
Это нормально, это
Даже вполне логично,
Что осенило: «Осень!» –
В позднем-то октябре.

Если бы мы хотя бы
Грызли с тобой галеты
Где-то в груди у пледа,
Ждали бы Рождество…
Я не люблю ноябрь,
Ты не умеешь – лето.
Надо махнуть в Толедо-
Только-то и всего.

ОЖИДАНИЕ

Не сердцем вовсе – ты что, куда там!
О сердце речи не шло пока! –
Но, став из женщины адресатом,
Я каждым кончиком ноготка,
Я каждым нервом с его канканом,
И каждым выдохом в пустоте,
И каждым мысленным тараканом,
И каждой бабочкой в животе
Безмерно жду – не того, что в ночь ты
Ко мне сорвёшься, сойдя с ума! –
Я чутко жду голубиной почты,
А с ней – мучительно жду письма!
Мечусь по дому в ночной сорочке…
Не обижайся, не обессудь –
На что мне письма? Я жду пол-строчки,
А может, четверть – не в этом суть!
Ты пишешь, пишешь – повсюду, много,
Словам совсем не ведёшь подсчёт!
Ну сколько можно, ну, ради Бога,
Неужто жалко одно ещё?
Не чтобы нежно, но чтобы лично,
Слова — молитвы, конверт как храм,
Я жду так просто и прозаично,
Без нервных срывов и мелодрам!

И вспыхнут буквы, как в храме — свечи:
«А я скучаю и жду письма!»

Я прочитаю – и не отвечу.
Совсем, наверно, сошла с ума!

ТЕЛЕПОРТАЦИЯ

Ну что же,увидимся.Знать бы суть бы…
Давай погуляем.В четверг нагрянь!
Хотя параллельны друг другу судьбы,
К тому же ещё и погода дрянь…
И кажется-вымокнем, освежимся,
Продрогнем,под ливнем-то волочась!
Но ты достаёшь из кармана джинсов
Ожившее лето-и в тот же час
Становится жарко.И до судьбы ли?
До серых ли будней в смурном дожде?
Ведь мы оказались не там,где были-
И,в общем-то,нам безразлично,где…
Но так целоваться,чтоб мир прогнулся
Нельзя слишком долго!Тебе пора!
Нет,мы не заблудимся,не волнуйся,
Нас будут с тобою носить ветра
От мира,где ливень вонзает шпажки
До мига,где, в общем-то,нам плевать
На осень в кармане твоей рубашки,
Порывисто брошеной под кровать.

НИЧЕГО ТАКОГО

В меру ли угрюма ли?
Хмурюсь бестолково,
Чтобы не подумали
Ничего такого!
Мнимым покаянием
Разнесчастный вид дать,
Чтобы глаз сиянием
Ничего не выдать!
Радоваться – совестно
Двадцатитрёхлетней –
Окружают домыслы,
Шуточки да сплетни…
Слов счастливых звонницу
Горло зажимает:
Страшно – кто дотронется,
Боязно – сломает…
Я и так с раненьями
От подобной дряни,
И сама сомненьями
Брошена за грани…
Ты меня на краешке
Не бросай одну, и
«Баю-баю-баюшки…» —
Укачай, дурную…
Выправь, что надломлено,
Выкини коленце,
И при всех назло меня —
На руки и в сердце!
Злую маету мою
Выброси легко, и
…Пусть себе подумают
Что-нибудь такое!

СТОЛИЦЫЙ ПЕТЕРБУРГ

Щекотно и светло от солнечных лучей –
Один и вовсе, вон, приладился на теле!
Ну, здравствуй, Петербург! Я знаю – ты ничей,
А хочешь – стань моим на эти пол-недели!

Наплакался по мне? Повсюду, вон, вода!
Что, скажешь, не скучал? Не ждал со мной свиданий?
Но видела я, КАК ты жмурился, когда
Я гладила тебя по спинам старых зданий.

Я знаю, как ты ждал. Не надо возражать!
Ты ветерком с Невы опять о ноги трёшься,
Сияешь и цветёшь… А стану уезжать –
Нахмуришься опять и снова разревёшься…

Щекотно и светло от капель-закавык,
От капель-запятых, велящих возвращаться…
Столицый Петербург! Я знаю, ты привык
Тепло меня встречать и холодно прощаться.

ЕСЛИ БЫ ЭТО ТОГО СТОИЛО

Если бы это того стоило,
Я бы тебе отдала душу-то –
Чистую, вымытую дОбела,
Только тебе без неё лучше, да?
Воля твоя! А моя – волища!
Ясно, светло, ничего нет пока.
Ну, повстречались чуток – что ещё?
Ну, разбежались – и вся недолга!
Кто б сомневался, что так кончится!
Перечеркни уже крест-накрест, а?
Слов вороных в голове конница,
А в остальном – без проблем, запросто!
Ты ведь мастак все мосты рушить, да?
Каждый обрёл личное небо ведь!
Ты же не брал у меня душу-то,
Что ж мне обратно её требовать?
Вот и ушла – вникуда, в улицу!
И отпустил ты меня влёгкую…
Ты ж у меня ещё тот умница,
Впрочем, и я молодец – ловкая!
Скачут слова, добелА вымыты –
Как бы теперь их загнать в стойло, а?
Ты мне всю душу уже вымотал!!!
…Если бы это того стоило…

ПИРАТСКОЕ

Это, кэп, нельзя в спам!
Путает меня бес!
Думаю, черкну Вам,
Как живётся мне без!
Тысяча чертей, кэп!
И ещё один чёрт!
У меня тут есть кеб,
И меня в нём ждёт лорд!
А у Вас там — эх, ма!-
В бочках-то, поди, ром?
Да и юнг других тьма?
Разрази Вас, кэп, гром!
Нервы так и бьют стэп!
А на лбу с чего хмурь?
Что у Вас в башке, кэп?
У меня — одна дурь!
И куда её? В спам?
С лордом-то нельзя ром!
Вот я и пишу Вам!
Разрази Вас, кэп, гром!

ЗМЕИНОЕ

Я не лечу к тебе, сбиваясь с ног,
Не от того, что за свободу яро –
Я не умею прыгать, как щенок,
И не могу ласкаться, как котяра,
И что-то изменить не в силах я,
Поскольку таковы по сути змеи!
Как самая обычная змея,
Я только обнимать тебя умею…
Ты можешь быть коварным подлецом,
Со всеми лживым…
Но уйми-ка дрожь-ка,
Когда совьюсь вокруг тебя кольцом,
Как не могла бы ласковая кошка…
Ты греешь на груди. Хочу спросить –
А всё ли для тебя меж нами ясно?
Ведь мне тебя не то, что укусить –
Мне даже целовать тебя опасно!
Тебе не надо в памяти хранить,
Что задушить могу и вылить яд, но
Как жаль, что ты не можешь оценить,
Насколько я с тобою аккуратна!
Я сдержана – не причинить бы зла!
И оттого, легонько мной обвитый,
Ты молишься, чтоб я не уползла,
А я молюсь, чтоб стать неядовитой…

ТРИ СВЕТОВЫХ ГОДА

Три световых, но не светлых года
Я не искала и не ждала…
Можно спросить его, как погода.
Можно спросить его, как дела.
Сердце, стучащее рваным ритмом —
Это не козырь в такой игре.

— Кто же такая ты, — говорит он, —
Что ты забыла в моём нутре?
Несколько лет по дороге тряской
Ноги меня от тебя вели!
Я же порос уже тиной, ряской,
Даже кувшинки вон расцвели!
Сердце, неспешное, как Тортила,
По-черепашьи зарылось в ил —
Что ж ты опять всё разворотила?
Что ж я тебя не остановил?

Он улетает в четверг… Суббота.
Сколько в моей голове хламья!
Можно спросить его, как работа.
Можно спросить его, как семья.

Он говорит: — Я не рад и сам уж —
В мыслях бардак вон да перезвон!
Выйди куда-нибудь — в люди, замуж —
Только, пожалуйста, выйди вон!
Сердце болит! Только что найдёшь в том?
Я приказал ему не тужить —
Так почему же ты всё живёшь там?
Сколько ещё ты там будешь жить?

Снова о сердце, о пресловутом…
Сердцу — спокойствие и режим.
Если бы знала я, что живу там —
Разве скиталась бы по чужим?

Крикнет: — Ну что, доигралась в прятки?
Губы дрожат над моим плечом…
Я говорю ему: — Всё в порядке,
Только не спрашивай ни о чём.

ОБМАНУЧИЙ ЯЗЫК

Нынче сяду чёрной тучей,
Спрятав думы под сургуч.
Ну какой ты обманучий,
Мой язык, что так могуч!

Всюду ложные подсказки —
Ведь не вздумает никто
Лазать в воду в водолазке
И подпаливать пальто!

Я со страхом еду к морю —
Мне никто не говорит:
То ль оно меня уморит,
То ли просто разморит?

Вот купальник, в нём купаться…
А какие вещи брать,
Чтоб на пляже отоспаться?
В чём я буду загорать?

И, на думы эти плюнув,
Жду от солнца жарких ласк!
Еду к морю я, засунув
Загоральник в вещетаск!:)

БОЛОТО

Влюбишься — нет под ногами оплота,
От безразличия — та же беда.
Что ж, получается, всюду болото,
Значит, нельзя наступать никуда?

В реку поэзии душу бросала,
Тины болотной смывая следы…

Здесь-то она и меня засосала,
Эта трясина чистейшей воды.

КОМАРИНОЕ

Природа, озеро, жара,
Над головой — комароройство,
И не прихлопнуть комара —
Скорее глупость, чем геройство.
Кусают самки, а самцы
В траве их ждут с тревогой тихой…
На миг задумайтесь, борцы
С голодной крохой-комарихой!
Кусают вас? Какой кошмар!
Хлопок по рукаву туники —
И всё. И овдовел комар
В зелёных зарослях черники.
Меня кусают под ребро…
Терплю, держусь — хоть вон из кожи!
Да, злом ответят на добро —
Как люди… И людей мы тоже
За зуд и выпитую кровь
Прихлопнем — да и не заметим?..
…Давай отгоним комаров.
Давай спасём себя хоть этим!
И не уснуть, закрыв глаза
На результаты кровопийства:
Зудит укус — расплатой за
Несовершённое убийство.

Я ПИШУ ТЕБЯ

Полки в поезде только нижние –
Значит, надо на самолёт.
Высота никогда не лишняя…
Я пишу тебя. Ты простишь меня? –
Ты попал в переплёт – да, в книжный, но
Это всё-таки переплёт.

Тут, наверное, парашюты есть,
Только вниз лучше не глядеть…
Ты боишься, я знаю – шутка ли!
И не выйти-то – не маршрутка ведь!
Просто, видишь ли, я пишу тебя –
Как же нам с тобой не лететь?

И берёт от восторга оторопь –
Небо — булочка, мы – кунжут,
Я – с тобой, остальное – отруби.
Я пишу тебя, Бог спасёт тебя
В крайнем случае – если всё-таки
Не раскроется парашют…

СТИХИ О ЗЕЛЁНОЙ ВЕТРОВКЕ

Могу быть ненужной, неловкой, смурной,
Разбитой, разобранной на раскадровки —
Но только не этой зелёной весной,
И только не в этой зелёной ветровке!
Вон дама так дама — поди, от кутюр…
Вон та, на обложке, и вовсе нагая —
А мне горизонт всё равно, что бордюр,
И я по нему, озорная, шагаю,
И солнце скромнягой висит, не слепя,
И небо не хочет нахмуривать бровки,
Когда я, моложе вчерашней себя,
Болтаюсь по миру в зелёной ветровке!
Куда я иду? Да куда бы ни шла —
Удача хвостом, я — хвостатой кометой…
А божья коровка была так мила,
Что села мне на руку доброй приметой —
И чудо, конечно, случится со мной! —
Не зря ж я поверила божьей коровке! —
И именно этой зелёной весной,
И именно в этой зелёной ветровке!

ПРО ЛЕНИВОГО КУПИДОНА

Мой личный Купидон не делал ничего –
Забросил в угол лук и нагло дрых на солнце,
Когда мне нужен был…
А тут – не до него,
И мой крылатый друг внезапно ка-а-к проснётся!
Мне встретился Не Тот. И тут же, как назло,
Мой вялый бог любви стрельнул из лука снуло,
И что-то там зажглось, и как-то повело,
Меня и повлекло, и мигом потянуло
Медведицей на мёд, под ружья и на пчёл,
Неопытным птенцом, не знавшим, как летать, и
Я стала вытекать из раны под плечом
От боговой стрелы, отправленной некстати…
Довольный тем, что дал мне счастье это в дар,
Поставив крест на мне и галочку в отчёте,
Мой сонный Купидон спокойно пил нектар
И бабочкой порхал…
Пока, в конечном счёте
К нему не подошли властители стихий,
Отчаянно прося: «Слетай-ка к ней из сада!
У девочки и так хорошие стихи –
Не надо ей Того, Которого Не Надо!»
Под прессингом богов – своих односельчан
Неспешный Купидон решил пойти на милость:
И вытащил стрелу, убрал к себе в колчан,
И вроде, ничего.
Совсем.
Не изменилось.

К СВЕТЛОЙ ПАСХЕ

Что мне сплетни? Что мне пасквиль?
Солнца луч на личике…
Даст Господь — и к Светлой Пасхе
Испеку куличики…
Ангелочки приголубят,
Недруги попятятся,
Искушения отступят…

Ни в страстную пятницу,
Ни в субботу не исчезнет
Вера во Спасение,
И Христос опять воскреснет
Утром в Воскресение!

ДИЧКА

Видишь поля? Полниться им льном.
Солнцу светить там, где зимой зяб линь…
Дичка моя выросла под окном —
Тоньше, сильней, злее других яблонь.

Ты — моя блажь или моя ближь?
Норма ещё или уже фетиш?
Где-то внутри ты у меня болишь,
Где-то внутри ты у меня светишь.

Милый февраль, только не тай, снежь!
Хватит меня, тающей и марткой…
Здравствуй, мой нож, здравствуй, моя нежь!
Брошусь к тебе раненой гепардкой…

Чаша моя до’ сих не испита,
Радость моя только слегка почата,
Точка моя вычурно запята,
Дочка моя в тысячный не зачата,

Дичку мою в сотый прикрыл снег,
Чтобы на ней зяб по зиме зяблик.
Греешь, мой свет… — Это мой Бог мне
Евиных дал диких, хмельных яблок.

ЕСЛИ У ЖЕНЩИНЫ НЕТУ СОВЕСТИ

Это хороший сюжет для повести.
Тайна разгадана, эгегей!
Если у женщины нету совести,
Будет у женщины все окей!

Если запросит она немалого —
Отпуск в Париже и дом большой,
Женщину будут любить и баловать,
И восхищаться её душой…

Коль со свидания на свидание
Будет то с этим, то с тем гулять,
Женщине выпишут оправдания,
Вслед, восторгаясь, прошепчут: «Глядь,

Видишь, пошла эта стерва видная!
А не купить ли мне ей пальто?»
Девки, не то, чтобы я завидую…
Впрочем, вполне вероятно, то.

Больно честны мои были пращуры,
И не затронул меня прогресс…
Надо не грудь у врача наращивать
И не качать фанатично пресс,

Надо учиться на «На квартиру те!»
Тупить глаза, улыбаясь в лад…
Кто-нибудь, совесть мне атрофируйте,
Чтобы я вляпалась в шоколад!

ВЕСЕННИЙ ПИТЕР

А Зимний глядит, как уходит зима,
Ночь белая кутает бель в чернобурку…
В такие минуты и сходят с ума
По мягко подсвеченному Петербургу.
В такие минуты приходит весна,
И ты доверяешь её ахинее,
Хотя и Фонтанка пока ледяна,
А Мойка, наверно, ещё леденее.
Залётные тучи сегод­ня форсят
Над площадью, плаце­м, the square и
пьяц­ца…
До поезда доооооолго — минут шестьдесят,
И можно совсем ничего не бояться,
Не плакать, соврав, что сломала каблук…
Твой Пётр — творец без венца беспощадца;
Твой Питер — отныне не город разлук
И больше не страшно сюда возвращаться.

КОСМИЧЕСКОЕ

Город загадками был овеян —
Видел ли это хоть кто-нибудь?
Я пообедала «Милки Вэем»
И заступила за Млечный Путь.
Сириус что-то сигналил Веге,
Космос нырял, хохоча, в моря…
Я обещала любить навеки
В ночь на двадцатое января.
Солнце с луной танцевали сальсу,
Встала Венера на каблучки,
На недосып астроном списал всё,
А звездочёт протирал очки.
Маемся… То, чем мы души маем —
Это Вселенная, мой Бальмонт!
Если мы что-нибудь поломаем,
Космос закроется на ремонт.
Думай меня, сочиняй и майся,
Трогай меня, за меня держись —
Это со мною есть жизнь на Марсе,
А без меня на Земле не жизнь.
Думаешь, много таких, стрекоз нас,
Лёгких, как первый привет зари?
Ты понимаешь, как хрупок космос,
Что ты создал у меня внутри?

РЕВОЛЮЦИОНЕРКА

Я ре-во-лю-ци-о-нер-ка
Средь поэтственнных девах,
И плыву, как рыбка нерка
В океаньих синевах!
Семь-ка футов мне под киль-ка,
Тут любой разинет рот:
Я юрка, как рыбка килька,
И вкусна, как рыбка шпрот!
А когда меня заносит,
Ядовита и пестра —
Я прекраснее лосося
И ценее осетра!
Я купаюсь в море риска,
Я теряюсь в неводах,
Я не футу-, я — туристка
В самых разных городах!
Разгляди моё сиянье
Под кораблевой кормой!
Ах, как в море-окияне
Хорошо не быть немой!
Рыбка-бархат, рыбка-финка,
Рыбка — двадцать первый век…
Бинго! Бинго! Я дельфинка,
Я умна, как человек!
Как же славно рыбкой неркой
В море плыть, а не в пруду,
Быть ре-во-лю-ци-о-нер-кой
Да в семнадцатом году!

ГОСТЬЯ

Молчали тёмные аллеи,
Вино рассвета пригубя…
Я помню: не было светлее
Смешной, отчаянной тебя —
Зеленоглазой, русокосьей,
В сияньи утра молодом,
Когда непрошеною гостьей
Шагнула в мой неждавший дом
Ты, по-русалочьи наядна,
Ты, острая как нож… И — на!
О, как ты скромно и нарядно
Была в тот миг обнажена!
Не зачеркнуть и не забыть нам
Сладчайшую из всех погонь —
Как по инстинктам первобытным
Я добывал в тебе огонь,
И тень ложилась чародейски
От нас — одна — на потолок…
Я крал тебя по-прометейски —
Бесстыдно-дерзкий полубог…
И выспыхнул яростно на миг Ра,
Сжигая неба кашемир,
Когда от высеченной искры
Не дом занялся — целый мир,
Он вспыхнул ярче и светлее…
И что, что после он сгорел?
Молчали светлые аллеи,
Я улыбался и смотрел
На то, как в мягкость русокосья
Она вплетала колдовство,
Моя нечаянная гостья —
Хозяйка сердца моего.

КРИШТИАНУ

Отправьте девушку к о­кеану!
Она совсем задохнула­сь тут!
В страну, где ждёт е­ё Криштиану,
И апельсины уже цвет­ут!

А тут — плати ипотеку­ банку,
Захочешь платье — вп­иши в лимит…
Она идёт и пинает ба­нку,
И банка катится и гр­емит.
Какой румянец горит ­на скулках!
Как юбка стягивает б­едро!
Она слоняется в пере­улках,
Она катается на метр­о,
Весна нагрела её бан­дану,
Её коленки уже голы!..
…А где-то мается Криш­тиану
И забивает не тем го­лы.

В особняке бы его уб­раться,
В сорочке в спальню ­его войти…
Такой мужик пропадае­т, братцы!
Но на работу ей к де­сяти…
Мадрид бы вытянул из­ трясины,
А Криш бы бросил в М­охито лёд —
Но — аллергия на апель­сины
И нету денег на пере­лёт.

Да и вообще — хорошо­ в России!
Да на природе, да у ­реки,
А дни — прекрасны, а­ ночи — сини,
А в парке жарятся ша­шлыки!
А над забором летает­ галка,
А в небе — россыпь т­аких светил!
А Криштиану, конечно­, жалко.
Такую девку — и упус­тил!

РАБОТНИКАМ КУЛЬТУРЫ

Приободрит его забота лишь…
Но ты не сетуй и не ной!
Восьмого марта ты работаешь,
А твой мужчина выходной.
Ты ж не принцесса на горошине,
Ты в строй с рабочими людьми!
Ах, отмечай мой день, хороший мой,
Я подтянусь часам к восьми.
Плевать, что сорвано свиданьице…
Испорчен праздник? Не беда!
Зови меня своей ударницей
Муниципального труда!
В конце концов, не королевна я,
А значит — вкалывать должна.
Культура — дело ежедневное,
Она почти что как война!
Нельзя запить шампанским финика,
Скажи спасибо — взяли в штат!
Работай! Ты ж не поликлиника,
И не какой-то депутат!
Нет, не от ласк — в работу таешь вся!
Чтоб каждый, каждый стал культурн!
Чуть отвернёшься-замечтаешься —
Начнут плеваться мимо урн,
Ругаться матом, тырить лампочки,
А кто-то бросит институт!
А так — смотри, какие лапочки!
Глядят кино, Коэлью чтут!
Радей за танцы/лепку/пение,
Добавь души своей щепоть —
И даст Господь тебе терпения,
А вот зарплату не Господь —
Он дотянул бы до тридцаточки…
Но ты радей не за рубли,
А за народ, моя касаточка,
И за культуру всей Земли —
Иначе вымрем, аки мамонты.
А в праздник вместо выходных
Тебе дадут четыре грамоты
В красивых рамках расписных.
Всплакнёшь под театральной маскою —
Как за тебя радеет власть!
И улыбнёшься: скоро майские —
Ух, наработаешься всласть!

ГАЛЁРКА

Пахнут дамы в партере изысканно, флёрко,
А у их кавалеров солидно брюшко’…
Ну а нам, нищебродам, досталась галёрка —
Мы сидим высоко и глядим далеко.

Нам, поэтам, искусство театра любее,
Так как вся наша жизнь есть игра да гульба,
И смеёмся мы громче, поскольку плебеи,
И рыдаем погорше — что взять, голытьба.

Буду рифмами в цель попадать, как шрапнелью,
Мне манер не привить, не отвадить стишить —
Даже если меня надушить расшанелью,
Даже если корсетом меня задушить,

Не исправить ни в жизнь словесами жонглёрку,
И одеждой моей не прикрыть наготы.
Мне партер никогда не заменит галёрку —
Театральное небо седьмой высоты.

ГОЛУБКА

Я с ним — выпь, синицa, перепелицa,
Я пою нa рaзные голосa.
Он все время путaет дaты, лицa,
Именa, нaзвaния, aдресa,
Нaдо вечно руку держaть нa «пуске»,
Подбодрить, нaпрaвить и встaть нa стрём —
Потому из ветреной трясогузки
Стaновлюсь я птицей-секретaрём.
Нaм, небесным, делa нет до пехоты,
Нaм тудa, сквозь облaко, нaпролом!
Я ему — и ястребкa для охоты,
И орлицa, чтобы укрыть крылом.
У него улыбкa моя нa смaрте,
Я голубкой — дa под его кaрниз,
Я ему — пусть дикий, но всё же Мaртин,
Говорю: держись, полетели, Нильс!
Я в гнездо тaскaю и пух, и перья,
Только, мол, люби меня, не зaбудь!
Я ему — и музa, и подмaстерье,
И, возможно, aист когдa-нибудь.
A однaжды стaну его бaллaдой,
Понемногу перетеку в строку…
Хорошо, что я родилaсь крылaтой!
Тир-лир-ли! Тень-тень! Чик-чирик! Ку-ку!

ПУТНИЦА

 

 

 

 

 

 

 

 

Дети рождены мной и взрощены —
Эти золотые стихи.
Было бы, наверное, проще нам,
Кабы я была от сохи,
Кабы ребятёнков да избу нам —
Стали бы друг другу родней?
Трудно быть поэткиным избранным,
Ничего не зная о ней.
Боль моя хранится в гортани вся —
Оттого пою день-деньской!
Если мы с тобою расстанемся —
Кто, скажи мне, сдюжит с такой?
Нам, как музыкантам из Бремена,
Дома нет — куда б на постой?
От тебя я вечно беременна
Рифмами, любовью, мечтой.
И иду, босая по-музовски,
Вдохновлять тебя, обнимать —
Вечная любовница музыки,
Ветреной поэзии мать.
Да невыносимо неволие —
И опять я рвусь за порог!
У меня болит — оттого ли я
Жажду бесконечных дорог?
С радостью приму всё, что сбудется —
Штиль и бриз, муссон и пассат…
Помолись за вечную путницу
От тебя к стихам и назад.

ВЕСЕННЯЯ УХМЫЛКА

…А в сердце глупое крокус — торк!
И к скорой Пасхе спечён куличик.
Смотри, написан какой восторг
На рыжих мордочках электричек,
Счастливо мчащих куда-то вдаль,
Качая дачников с их рассадой…
Сижу на лавке, грызу миндаль,
Слежу за кошечкой полосатой,
Во мне растёт ниочёмный стиш,
И солнце плавится на плащёвке…
Когда ты так на меня глядишь,
То у меня розовеют щёки.
И я, неправедная, молюсь:
Продли нам эту весну, продли же!
А кот мурлычет для кошки блюз,
И ночь все ближе, и ты все ближе,
И притормаживают часы,
И я — что нет никакого «мы» лгу…
И кошка прячет в свои усы
Всепонимающую ухмылку.

БЫЧОК

Идет бычок, качается, вздыхает на ходу:
Эх, доска кончается! Сейчас я упаду.
Агния Барто

В потухшем мире — холод и тоска.
На вывих сердца был наложен жгут,
И ты не знаешь — лгут или не лгут,
А под ногой качается доска.

Развязка неясна, хотя близка.
Ты жмуришься от страха: упаду!
И горестно вздыхаешь на ходу,
А под ногой кончается доска.

Вздыхай, бычок. Ты знаешь, этот страх —
Бессменное условие игры.
Ещё шажок — полёт в тартарары,
И что там ждёт тебя, в тартарарах?

Мелькнул бы хоть какой-то маячок —
Но синий шарик лопнут или сдут.
Иди вперёд, мой маленький бычок, —
Ведь все бычки вздыхают, но идут.

И верь, что солнце ярко и желто’,
Иди к нему, как будто налегке —
Не проиграй предательской доске,
Бычок, не подведи свою Барто!

НА КАРТЕ СЕРДЦА

На карте сердца моего
Подобавлялось очертаний,
Где снег разлёгся волево
И от восторга — ком в гортани.
Лучи ложились на кровать,
В окно рвалась чудная птица…
Там солнцу часто лень вставать,
А с нами — было жаль садиться.
Там хмурый май обнят пургой,
И чайка спорит в жарком оре
Но воздух там совсем другой,
И море — Баренцево море!
Я вновь хочу туда слинять,
Хотя в морозе белой ночи
Мой красный нос давал понять,
Что заполярник я не очень.
Там надо кутаться в пальто,
И все бурчат: сошёл бы снег бы!
Но солнце там совсем не то,
И небо — Баренцево небо!
День светел с головы до пят,
Жалеешь: эх, не взяли лыжи ж!
И сопки сонные сопят,
Хотя ты этого не слышишь.
Мой Север тих и терпелив,
Он очень снежный, но не скользкий…
На карте сердца есть залив —
Взгляни, наверно, это Кольский!

 

НЕ ЛЕДЬ

Как хорошо английским ледям —
Лужайки, пони, файв­оклок…
А мы уедем, мы уедем
В любой российский уголок,
Где всё простое и живое,
И где не к месту фр­антовство…
Уедем вместе, прямо двое,
Совсем-совсем без никого!
Пусть каждый мнит, что всё он понял
Про жизнь и в частн­ости — про нас,
А мы пойдём глазеть на поней —
На тех, что возят на Парнас.
Быть одуваночьи-вен­очьи
Мне коронованной то­бой…
Ну, а про то, что будет ночью
Домыслит всякое люб­ой.
Ах, трали-вали, тил­и-дили!
Слыхал? — Новейшей из реформ
Поэтов вдруг освобо­дили
От всех условностей и норм!
Пусть под дождём ло­ндо’ньим мокнет
Чужая золотая клеть­…
Тут от костра идёт дымок… Нет,
Скажи, ты рад, что я не ледь?

 

ХОЗЯЙКА СОЛНЕЧНОЙ ГОРЫ

Передо мною двери «Ritzа»
Закрыты только до поры!
Я — Шамаханская Царица,
Хозяйка Солнечной Горы!
Я навсегда червовой масти,
Пусть за спиною шепоток!
Угомонись, Данила-Мастер,
На что мне каменный цветок?
Свои принцессочьи замашки
Отброшу — буду налегке!
Хочу сирень, жасмин, ромашки
И фикус в глиняном горшке!
Скажу завистникам: «Гримасьте!»
Не до горгон и черепах!
Хочу тебя, Данила-Мастер,
И двери «Ritza» нараспах!
И вновь твержу себе, как мантру,
Заштопав дырку на носке:
Вот мы шагаем по Монмартру,
А вот мы в Каннах на песке.
А про тоску и про разлуку —
Такой сюжет мне незнаком!
По одуванчатому лугу
Брожу я нынче босиком!
Эй, звёзды, небо разалмазьте!
Так и живу: шаляй-валяй…
Влюбись в меня, Данила-Мастер,
И никогда не разлюбляй!

РЯЗАНИ

Мне, которой век безбоговый
Диктовал, что Бог суров
Белоручке лежебоковой,
В жизни не коловшей дров, —
Не тебе, мол, ткать да в горнице!
Парижань да пармезань! —
Мне, бунтовке-непокорнице
Открывается Рязань —
Голубая, голубиная,
Тихая не городски,
И откуда-то любимая,
И родная до тоски.
Хоть не выходила в сени я
И не видела жнивья,
Чую, Русь моя есенняя,
Что исконно я твоя,
Что твоей пишу я силою,
Что во мне ты корнево —
Оттого, наверно, милая,
Мне знакомо ведовство,
Оттого не инородна я
Там, где светится душа,
Там, где облако дородное
Проплывает не спеша,
Ходят люди невеликие
От рабочих до кутил…
Там, где вера — не религия.
Там, где Боженька простил.

КРИТИКАМ

Уж мы задрали подбородки,
Мол, ставьте с классиками в ряд!
Ведь мы же эти… самородки!
А самородкам говорят:

Вы где набрались этой дури?
Не надо лазать на Парнас!

А мы мятежно ищем бури…
Хоть это писано до нас.

Нам говорят: и то, и это
У вас не так, ваш козырь бит! —
Забывши, что душа поэта
Не терпит мелочных обид.

Потру висок, попудрю носик,
Пойду за кофем в общепит.
Собака лает, ветер носит
И мачта гнётся и скрипит.

ЕЩЁ РАЗ О КРАСНОЙ ШАПОЧКЕ

Отношенья с хищником, ясно, шатки,
И в любой момент им грозит финал…
Милый Серый Волк! Я была без шапки,
Но в который раз ты меня узнал.
У меня случилось офонаренье.
Это сделал ты — и теперь не ной!
Я брожу по улицам, как варенье,
Я вконец уже становлюсь хмельной,
На, попробуй, Волк, — станет хорошо вмиг!
Что, голодный, да, мой неугомон?
Я чуть-чуть айва и чуть-чуть крыжовник,
И совсем немного ещё — лимон.
Бахнем, что ли, рома, да врубим Баха!
Чем меня поймал ты? Аркан? Лассо ль?
Укуси меня — и почувствуй сахар,
Оближи меня — и почувствуй соль!
Шарль кричит: «Хорош!» Мы ему: «Да щас те!
Брось, Перро, перо — дальше будет фолк!»
Обними меня — и почувствуй счастье…
Хочешь — даже съешь меня, Серый Волк!

ШОКОЛАДНИЦЫ

Во мне миллионы седьмых и девятых чувств,
Во мне небоскрёбы Нью-Йорка, огни Нью-Касла,
И вся я переливаюсь, и вся свечусь…

Тебе совершенно не трудно, чтоб я погасла.

Смотри, признаюсь тебе, глупая, шельмецу,
Даю тебе фору, вручаю нехитрый кладец:
Тебе очень просто, мой сильный, смахнуть пыльцу
С порхающих где-то внутри меня шоколадниц.

Распахнута настежь — от рифмы до запятой,
Кровящая солоно словом — спасибо дару! —
Лежу Ахиллесовой глупой смешной пятой —
Открытая ветру, подставленная удару…

О нет, мой хороший, любовь моя не слепа,
Стоит за спиной в мир безумия провожатым…
Давай раскрошусь, как яичная скорлупа,
В горячем твоём кулаке, без усилий сжатом?

А ты словно йод мой — и лечишь меня, и жжёшь,
И маешься сам, и меня этим маем маешь…
Какого же ангела ты меня бережёшь?
Какого хранителя ты меня не ломаешь?

А женщины-кобры готовы к своим броскам,
А женщины-куры завязли в пылу смятеньиц…
А небо луни’тся и льну я к твоим рукам —
Нагая, спокойная, чистая, как младенец.

Давай мы отринем бесстыдников и менял,
Я знаю, что есть искажение в их мериле —
Ведь женскую верность Господь мой не отменял,
Чего б Его дети об этом ни говорили.

Пока доверяю наветренным парусам,
Пока у меня для стихов о тебе слова есть,
Мои шоколадницы тянутся к небесам,
И вся я сияю, и вся я переливаюсь.

ПУСТОТА

Порой я притворяюсь — я, мол, та,
Богиня, нимфа, муза, я — Калипсо!
А иногда я просто красота,
Запаянная в статую из гипса.

Порой борюсь, святая простота,
За взгляд, за день, что ты забудешь вскоре…
А иногда я просто пустота,
И нет во мне ни счастья и ни горя.

Порой я самый яркий луч зари,
И солнышко, и умница, и лада, —
А иногда я полая внутри,
Как в детстве — снеговик из шоколада.

И никогда не став заветной, той,
Загаданной, желанной, не напрасной,
К твоим ногам ложусь я пустотой,
До первого касания бесстрастной —

Касайся же, командуй и законь!
Чего душе? Удары да стихи ей!
И воздух превращается в огонь,
И вакуум становится стихией,

Я становлюсь собой — за третью треть,
Пылаю, приближаясь цветом к маку…
Смотри как я, рождённая гореть,
Облизываю пламенем бумагу.

МОРЕ МОЁ

Ранцева лямка настойчиво льнёт к плечу.
Небо расплёскано — сливочно, как ликёр.
Море волнуется — как я тут долечу,
Море моё — это тот ещё паникёр!

Море смешное и тёплое, как щенок,
С ним я сама переливчата, как вода…
Море начнёт целовать меня с пальцев ног,
Будет щекотно и весело, как всегда.

Море смывает любую тоску и хворь,
Думаешь: как же я год протянула без?..
Как не любить этих глупеньких тёплых морь,
Непредсказуемых, ласковых, диких бездн?

Я оголтелою чайкой по небу мчу —
Лёгкий полёт, опьяняющий, как ликёр…

Мама волнуется — как я там долечу,
Мама моя — это тот ещё паникёр!

БАБЬЕ ЛЕТО

Ты пахнешь наивольнейшим из ветров,
Мой ясный, мой свободный, мой морской!
До осени всё меньше километров,
До осени уже подать рукой,

Везу ей бриз на откуп в багаже я —
Она уже явилась, егоза, —
Затягивает шарф на тонкой шее,
Желтит мои зелёные глаза,

Летят её рыжеющие вихры
Навстречу самым северным ветрам,
И слов моих взволнованные вихри
Кружатся по пустеющим дворам,

Но в пику мгле осеннего куплета,
Где ветер хочет ёжить и ершить,
Во мне горит такое бабье лето,
Какого никому не затушить.

ТАЛЛИННУ

Не полюбишь, но поверишь мне,
Шут в потасканом камзоле!
Здравствуй, Таллин, старый перечник!
Сыпани балтийской соли
Мне на кожу загорелую, —
Я не пикну! Скажешь — странно?
Под любимым тело грела я,
Оттого оно безранно.
Дам тебе надежд и вер на чай
В том подвале, где мы пили.
Ты смотри, старик, не нервничай,
И не тычь мне в душу шпили!
Ты, скажи, с какого века же,
А, зловещий заправи’ла?
Ты ж почти как человек уже —
Я тебя одушевила!
Острой рифмой моря йод заешь,
Мистер Я-Как-Сталь-В-Дамаске!
Ты со мной ещё заёрзаешь,
Ты со мною снимешь маски!
Ну, не будь со мной невежею —
Мол, нахалка, не люблю, да!
Я подам тебя как свежее,
Незатасканное блюдо —
И за то плати закатами,
Рыбой, солнцем, морячками…
Цокай и глаза закатывай
Под моими каблучками!

ЛЕБЕДИХА

В море — тихо, в мире — тихо.
Томным маревом дыша,
Не стреляйте в Лебедиху —
Лебедиха хороша!

Для трофея ль или дико
Разгулялся аппетит —
Не стреляйте в Лебедиху,
Пусть она себе летит!

Ни к чему ей лесть, и стих, и
Лёгкий вздох «Ich liebe dich» —
Не стреляйте в Лебедиху,
Не стреляйте в лебедих!

Мну бордовую гвоздику,
Злюсь, камлаю, плачу я:
Не стреляйте в Лебедиху
Из тяжёлого ружья!

У неё мечта во взгляде,
У неё огонь в груди!
Не стреляйте, не стреляйте,
Не стреляйте в Лебеди…

ЛЮБЛЮ

Полна мечтами моя котомка,
Я из беспечных лесных пичуж.
Люблю людей, говорящих громко!
Люблю людей, говорящих чушь!

Люблю купаться в осенних утрах,
Скакать от радости, как сайгак;
Мне нету дела до псевдомудрых —
Они завязли в рутине, как
В тепле коровьих больших лепёшек…

А я — такое веретено!
А я из юрких морских рыбёшек:
Хочу — на нерест, хочу — на дно!

— Остепенись, — говорит, — не мешкай! -Любой, кто взросл и искушён…
А я не белый, я сыроежка,
И мне от этого хорошо!

Иду, смеясь, по осенней жёлти,
И осень пробую на зубок…
Смотри, какой я красивый жёлудь,
И как блестит загорелый бок!

Листы исписывай, мучься, комкай!
Ведь идеал мой тебе не чуж —
Давай, давай, говори мне громко!
Ещё, ещё говори мне чушь —

Как я глухаркой тебе токую,
Глаза ласкаю красой рябин,
И как ты любишь меня, такую,
И как ты мною, такой, любим!

ИУДА

Он злится: «Я не подобен крысе!»
И жалко жмётся в своей щели’.
С его души доскребают рыси
Всё то, что кошки не доскребли.
И, чтоб не вылось болотной выпью,
Да не тянуло в петлю залезть,
Он очень крепко сегодня выпьет,
Поскольку деньги на это есть —
Не то, чтоб много, но всё же — тридцать,
И всё же — чистого серебра…
По влажной стенке скользнёт мокрица,
И сердце стукнет из-под ребра…

Ты не злорадствуй, и я не буду —
Давай смеяться, давай шутить!
Наш личный выбор — простить Иуду,
Но так ли просто его простить?
Он дышит часто, он смотрит щеньи,
(Уж лучше б — косо, уж лучше б — зло!)
Он искушает нас не-прощеньем,
И нам от этого тяжело.
Чего же стоят мои сонеты,
И где же сила моей строки,
Раз он читал их — и взял монеты
Из предложившей ему руки?

Я и любима, и отогрета,
А он — изгнанник для всех светил,
Но гре’шны равно — и тот, кто предал,
И тот, кто этого не простил.
И, вновь вбивая в гордыню сваю, —
Нет, не сочти это слабиной! —
Я через силу ему киваю
И поворачиваюсь спиной.

КЛАССИКИ

Летим, летим двумя былинками,
Не чая оставлять следы —
Мы рождены не для великого,
Мы рождены для ерунды:

Пить медовуху во Владимире
Да вина сладкие в Крыму,
И делаться необходимее
Друг другу — больше никому.

Когда ты с той, не мыслишь: «С тою ли?»
Тебе беспечно и пестро’…
Чего бы мы с тобою стоили,
Не целовавшись по метро,

Рисуя сказочки лубочные
Непережитой шелухи?
Стихи — явление побочное,
Первопричина не стихи,

А все перипетии сердцины
Да брошеный под ноги путь —
Пусть новоявленные герцены
Найдут подтекст какой-нибудь,

Но стих — он выдохнут, не высечен,
Он — то, что в голову взбрело,
И я вам заявляю в тысячный:
Поэзия не ремесло,

Она ромашково-осокова,
Растет, где попадя, опять,
Мы рождены не для высокого,
А так, для метр-семест-пять,

Вся жизнь расчерчена, как классики,
Любовь подписана в печать,
И если мы пробьёмся в классики —
Поедем в Питер отмечать.

РЕКА

as tave myliu
(литовский, а’ш тавэ милю’) —
я тебя люблю

Никогда ни в чём не каясь
И не глядя свысока,
По ступеням, спотыкаясь,
Всё бежит моя река,
Ей нельзя идти степенно —
Мчит, хмельна и горяча,
Пышный шлейф из белой пены
За собою волоча!
У нее на сердце смута!
От восторга во хмелю,
На бегу кричит кому-то:
Слышишь, as tave myliu!
Сумасшедшая, живая,
Бесконечная река,
Я за ней не успеваю,
Я еще не так легка,
Но во мне такая жажда,
Так горяч мой беспокой,
Что, наверное, однажды
Стану я твоей рекой!

ЭТОТ ДОЖДЬ

Этот дождь совсем с головой не дружен —
Все дворы избегал, веретено!
Ты сперва стараешься не по лужам,
А потом становится всё равно.

Глянь, не горизонт уже — горизонтик! —
Вон как низко пал! Ты фырчишь, как ёж.
В рюкзаке, конечно, пригрелся зонтик —
Ты его, конечно, не достаёшь.

Ходят леди, кислые, как лимоны,
Тычут в лужи острые каблуки…
И, признаться, крайне бесцеремонно
Дождь залез погреться в твои носки.

Из-за сумасшедшего баламута
Хоть ботинки новые покупай!
Но тебе он нравится почему-то,
Этот мелкий пляшущий шалопай…

Пусть тебе приснится лакей в ливрее,
И карета-тыква, и стук подков…
Ночью дождь, согретый на батарее,
Убежит на улицу без носков —

Ну чего поделаешь с ним, ершистым?
Пусть идёт по улицам и лугам…
Скоро белым быть ему и пушистым,
И светло ложиться к твоим ногам.

УШАСТЫЙ ТРОЛЛЕЙБУС

А городу вдруг захотелось регаты —
И ливень не счёл свою помощь за труд,
И рыжий троллейбус, совсем не рогатый —
Скорее, ушастый — вставал на маршрут.

Мы были, любили и били баклуши,
А город купался в дожде проливном
И время от времени белые уши
Приветно мелькали за нашим окном,
Как будто троллейбус — какой-нибудь заяц,
Забывший перчатку, спешащий на бал,
И мы улыбались, ничем не терзаясь,
Покуда он дом наш, звеня, огибал.

И мы не рвались из дождливого плена —
Подумаешь, это же просто вода! —
И море нам было тогда по колено,
А лужи — по голень, совсем ерунда!

А мимо летели купе и плацкарты,
Но мы, бесшабашные, шли налегке,
И нас выводили промокшие карты
К промокшим кафе и промокшей реке.

И знаешь, когда начинает казаться,
Что ночь чересчур холодна и темна,
Мне снится: садятся весёлые зайцы
В знакомый троллейбус напротив окна,
И сразу весь мир — не запутанный ребус,
И вмиг отпускает рутиновый спрут,
И сердце звенит, как ушастый троллейбус,
Опять возвращаясь на верный
маршрут.

ПОД ОТКОС

Она пришла мятежом, набатом,
Пришла, как в сонную ночь гроза.
Казалось, атом стучал об атом,
Когда встречались у нас глаза!

Желанье – таинством неминучим
Манящей бездны разверзло пасть.
И мы лишь ждали удобный случай,
Чтоб нам, обнявшись, в неё упасть…

О, как тягуч и до сласти жуток,
Мечтами дерзкими зарождён,
Истомный времени промежуток,
Когда мы первую близость ждём…

***
С моей душою сливайся, Слово,
Быстрее мысли по строчке мчись,
Меня рисуя – едва живого
От осязанья её ключиц!

Глубин заветных ещё не тронув,
Уже стучалось сильней в разы –
Она из молний, а я из громов! –
И мир не ведал такой грозы –

Неукротимой и с ног валящей,
Освобождающей естество,
Несущей жажду и жар палящий,
А после – счастье и торжество!

Был май, и ветер звенел листвою,
Звенел, с пичугами заодно,
А мы вдыхали – теперь нас двое!
И превращались опять в одно!

А за окошками, рядом где-то,
Ведома полчищами стрекоз,
Весна с разбега врезалась в лето,
И оба падали под откос….

ТЬМАКА

*Тьмака — река в Твери

Всё знают трое: я сама,
Да ты, да сплетница-бумага:
Как на двоих ночная тьма
И на двоих ночная Тьмака,
На небесах переучёт,
Луна сбежала в самоволку,
А Тьмака всё течёт, течёт,
И где-то там впадает в Волгу;
Я не гадаю: нечет? чёт?
Ведь наша лодочка не утла!
А тьма течёт, течёт, течёт,
И где-то там впадает в утро;
И есть смешное волшебство
В созвучьи света, тьмы и Тьмаки,
И всё… И больше ничего
Не скажем сплетнице-бумаге.

ТРУБАДУРА

Термос и парочка бутербродов…
Мы не кончали аспирантуров!
Наша поэзия — нищебродов,
Наша поэзия — трубадуров!

Наш воротник не знавал крахмальца,
Мы никогда не искали брода!
Это не высосано из пальца,
Это — душа моего народа!

Тот, кто ранимый и чует тонко —
Плачься, и будет тебе награда!
Как не обидит солдат ребёнка —
Я не обижу аристократа!

Боль моя — это скулёж подранка,
Радость — вторая моя натура!
Вечно свободная голодранка,
Вечно влюблённая трубадура!

Если дорога мне дарит счастье —
Значит во мне, несомненно, шило.
Да не смотри, что тонки запястья —
Бабушка с барином согрешила.

ЧЕРНОВИК СНЕГОВИКА

Твой снег растаял в половик,
Но есть еще мои бока —
Пусть даже я не снеговик,
А черновик снеговика.

Взгляну весёлым угольком,
В нелепом счастье 
нестерпим —
Я ком на ком, да в горле ком
От радости, что я лепи’м.
(Люби’м? Из этих ли мы пар?)
Не говори мне никогда,
Что я — заиндевелый пар,
Что я — застывшая вода,
Что я — забава, я вотще,
Я лишний в обществе людском…

Пускай я буду вообще
Неправильным снеговиком —

Пригодным для живого «мы»,
Зазнобя, а не ознобя,
Не вылепленным из зимы,
А вылюбленным из тебя,

Пусть даже снега в январе
Не будет весь ближайший век,
Ты знай, что есть в твоем дворе
Не снеговик, а снеговек.

КРЕПОСТЬ МОЯ

Господи, падает с неба снег —
Крупный и северный ледовитый…
Как уберечь тебя, человек,
Цепким плющом моих рук обвитый?

Укоренюсь (не угомонюсь!) —
Видишь ли это в моём лице сам?
Крепость моя, я в тебе хранюсь,
Как заколдованная принцесса,

Крепость моя, я тебя храню,
Хоть мелковата и желторота…
Не допускай никого к огню,
Не выпускай меня за ворота,

И расставания не пророчь!
Если, с побойных придя ледовищ,
Рыцари станут стучаться — прочь!, —
Я не желаю таких чудовищ!

Помню: за стенами ветер злющ,
Там ни синички, ни соловейки…
Я прорастаю в тебя, как плющ,
Чтобы остаться с тобой навеки.

ДО ВЕСНЫ

Знаешь, с прошлой пятницы,
Леденя,
Город странно пялится
На меня.
В зиму недолютую
(Вот бандит!)
Что он, многолюдовый,
Так глядит?
Город смотрит жаляще,
Лед не тал…
То ли: уезжай уже,
Я устал!
То ли: теремок найми
На два дня!
Город смотрит окнами
На меня,
Смотрит, вьюге вторит всё —
Ну чего???
Хочется зашториться
От него,
Спрятаться до времени,
Раз сердит…
Поцелуй скорей меня —
Пусть глядит!
Что ему, спроси его
Сквозь прищур —
Может, я красивая
Чересчур?
Племени ли, имени,
Слабины?
Слушай, увези меня 
До весны!

МАЛЕНЬКИЙ НАШ ФЕВРАЛЬ

Вот это — я, а вот это — ты.
Я не прописываю черты, 
Поскольку ясно и без того, 
Кого я нарисовала нынче.
И, нянча маленький наш февраль, 
Я не прописываю мораль,
И страшно радуюсь за него,
Что он не нуден и не волынчат,
Что он не праведен, как монах,
Но свят, как мальчик в живых стенах
Большого женского живота,
Который женщине непривычен.
Она тихонько его несёт,
Плывёт сомом, а не карасём,
Она наполнена, обжита,
Сторожка к крабикам и чавы’чам.

Под свет дрожащего фитиля
Пою над люлькою февраля,
Но колыбельную для него
Я не прописываю по нотам.
Заполнив все из возможных ниш,
Восьмою нотою ты звенишь,
Оберегающий веково
Меня, склоненную над блокнотом.

БЕССОЮЗНОЕ

У таланта, милый, мало плюсов —
От него депрессии и хвори.
Злятся члены всяческих союзов —
Мы у этих членов не в фаворе!

Нас своей любовью не балуют
И услать куда-нибудь мечтают
Тётеньки, которых не целуют;
Дяденьки, которых не читают.

Вон из кожи лезут, критикуют…
Прыгнуть со скалы? Уйти в монахи,
Если завтра не опубликуют
Нас с тобою в платном альманахе?

Завари мне кофе в турке рыжей —
И пойдем гулять под вьюгой знобкой!
Лучше быть бедовой и бесстыжей,
Ласковой бунтаркой и не снобкой,

И творить не многочленства ради,
Литься в рифмы буйною рекою,
И дразнить унылых тётей-дядей
Радостной звенящею строкою!

НОРВЕЖСКОЕ

И пряника в жизни хочу, и плётки,
Мой стон мелодичен и забубён:
В Норвегии — лыжники да селёдки,
И прямо у фьордов сидит Несбё,
На редкость задумчив, как Авиценна,
Ему там — раздолье и благодать!

Но в городе Осло такие цены,
Что города Осло мне не видать.

А мне б и не надо, да слово тянет —
Сильнее, чем Рим или Голливуд…
Какие они там, ословитяне?
Во что они верят и чем живут?

…И, может быть, муза моя воспрянет,
И снова, как прежде, начнёт наглеть,
И выдаст мне рифмы, как будто пряник,
И в руки возьмёт вдохновенья плеть,
И я зазвеню непомерно свежим
Весенним стихом, где слова остры…

Признайся мне в чём-нибудь на норвежьем,
Чтоб я успокоилась до поры!

ПТИЦА

Надо мной — синева, подо мной — сон-трава,
А во мне — всё слова, всё свежей да упруже…
Я, наверное, дерево — все дерева
Прячут кольца внутри, а не носят снаружи.

В кроне вечно шумит то норд-вест, то зюйд-ост,
Гнутся тонкие руки мои, словно ветви;
И поёт во мне птица, не вьющая гнёзд,
Не про вёсны поёт — про суда и про верфи,

Что бывает, как ситец зелёный, вода,
Шьют волну корабли по зелёному ситцу…
И приходит сюда человек иногда —
Он целует листву мне и слушает птицу —

И тогда подо мной закипает земля,
И ко лбу его жмусь я прохладной корой, ведь
Я, наверное, мачта его корабля —
И, меня не срубив, корабля не построить…

…Он не рубит — и я дорастаю до звёзд.
И поёт во мне птица, не вьющая гнёзд.

ВАН ГОГ, БЕТХОВЕН И ВЕСНА

…И шальная весна ударяет в гонг,
И на пост заступает созвездье Овен!
И рисует подсолнухи мне Ван Гог!
И мурлычет мелодию мне Бетховен!
И прильну я к нагретому валуну,
Посижу и вспорхну, хоть и не перната…
Ах, сегодня бы, Людвиг, не про луну — 
Да создастся же солнечная соната!
Да раздастся же чокнутый первый гром!
Да воздастся же каждому — как в законе!
Я приеду, как водится, во втором —
Неизбежно трясучем — с конца вагоне,
И скакну к тебе бешеным дикарем,
Объясняя то дактилем, то хореем,
Что с тобою вовеки мы не умрем,
И тем более — в жизни не постареем,
Я даю тебе тыщу один процент:
Только правду щебечет мой птичий клювик, —
Мне соврать не позволит мой друг Винсент,
И тем паче — мой старый товарищ Людвиг!
Почему нам планета с тобой тесна? —
Разве это не элементарно, Ватсон?
Потому что на свете, где есть весна,
Неприлично так долго не целоваться!

РЕПКА

У меня из тыкв не смоглась каретка,
Но зато на грядке за черемшой
Во саду моем прорастает репка —
И, конечно, вырастет пребольшой.
Я и в ля, и в соль попадаю редко,
Я умею брать только ноту лю.
Но гляди — уже зацветает репка,
(Я ее и пестую, и холю!)
Потому, дружок, ты подумай крепко —
Вон какое чудо в моём саду!
Не златая рыбка — простая репка,
А ведь тоже сказка — имей ввиду!
У меня ни внучки, ни даже Жучки,
(Только мышь, погрызшая черемшу).
Я уже, как видишь, дошла до ручки —
Этой ручкой я тебе и пишу,
Что калитка нонеча нараспашку —
Ты меня отказом не обижай,
Приходи скорее, снимай рубашку,
Помогай вытягивать урожай!
Не для мелких, чай, позвала страстишек!
Потяни-тяни, да из-под земли…
Если что, наделаем ребятишек,
Чтоб они, как вырастут, подмогли.
Будет Жучка, кошка, коза, жеребка
С жеребцом, и все мы — тебе оплот…
И тогда ты скажешь мне: «Ай да репка!
До чего пользительный корнеплод!»

МОЛИТВА

Моему прадедушке, Ивану Яковлевичу Иванкину, погибшему в июле 1941 года под Смоленском

Предчувствием тревожным воздух залит,
Состав в ночи грохочет грузовой
И это чувство, будто мир сползает
Туда, туда, в июнь предгрозовой:

И сини безмятежность с неба снята,
И солнце воспалённо запеклось,
И у подруг рождаются сынята,
А дочек в этот год не родилось,

Дрожат огни далеких полустанков,
Застыли Ленинград и Сталинград,
Насупленные гусеницы танков
Зловеще выползают на парад,

И самолётов мощные турбины
Вовсю гудят о грозности страны…

…Откуда бы ни ждали мы любимых,
Да только б — сжалься, Боже! — не с войны.

Пусть каркают вороны на погостах,
Пускай сереют камни мостовых,
Не дай нам, Боже, детям девяностых,
Познать беду детей сороковых!

От страшной бури дай нам охорон, да
Не дай, как мхом, затягиваться тьмой —
Во имя всех, кто не вернулся с фронта,
Во имя всех, вернувшихся домой.

 

ПОЙМА

Спой мне, ну пожалуйста, спой мне
Что-нибудь о залитой пойме,
Что-нибудь о дождике мелком,
Ну и обо мне — хоть бы мельком,
Как, стряхнувши зимнюю снулость,
Я тебя, робея, коснулась, —
И зима попала в опалу,
И монеткой в реку упала,
Не гадай: орлом или решкой…

Речь моя становится речкой,
А потом рекой и речищей,
Всё полней, размашистей, чище…
Смелой — не смелеть от жары бы! —
В ней уже заводятся рыбы,
В ней искрятся вешние воды…

Ах, река Москва — как свобода!
У меня с ней столько родства есть:
Таешь ты — и я разливаюсь.

САШЕ ПУШКИНУ

Извините, я к Вам по-свойски, Саша, —
Не пускаю пафоса в свой куплет.
В Ваши тридцать семь Вы меня постарше
На какой-то жалкий десяток лет.

Как-никак, мне сызмальства не чужи Вы!
Сколь мы воду в ступе бы ни толкли, 
Но, вполне возможно, что, будь Вы живы, 
Я б за Вас поспорила с Натали,

Хоть за прежних дам не сойду нисколько —
Не из книжных — руки мои теплы…
Не Татьяна Ларина и не Ольга,
Что мне сплетни, общество и балы!

У меня по Вам не горит лампадка,
Но горят глаза. Ах, удар под дых —
На поэтов я неизменно падка —
На живых, язвительных, молодых —

На таких, как Вы. Как цветок, проклюнусь
Через образ, вбитый со школьных парт.
Саша Пушкин, слушайте: я люблю Вас! —
И неловко чмокаю в бакенбард.

ЧЕРНИКА

Не очернила, но натемнила,
Оставив тайны в березняке —
Черника нынче, что те чернила,
Рисует кляксы на языке,

И урожай наш достоин книги,
Хоть кто-то скажет, что чепухов —
Набрали только стакан черники
Да две корзинки лесных стихов.

Всего и надо: июль, чернижник,
Да лес подальше и погустей,
Да перепачканный чернокнижник
Черничным соком аж до локтей.

Восторг мой детский, не поулягся,
Пари сверкающей стрекозой!
…На пальцах кляксы, и тучи — кляксы
В черничном небе перед грозой…

ДАЙТЕ ПОЭТУ СЛОВО

Осоловел ты, конь мой соловый,
В поле, копытами молотом…
Дайте поэту олово слова —
Он его сделает золотом!

Лжи и бесчестья страшные сплавы —
Наскоро сердце заштопано…
Дайте поэту слова — не славы!
Слава поэту — на что б она?

Конь сторонится чертополоха,
Фыркает над повиликою…
Дайте поэту злую эпоху —
Станет эпоха великою!

Всюду засилье болиголова…
Чтоб не держали на привязи,
Конь мой соловый, русское слово,
Ну встрепенись же и вывези!

НОЧЬ В КРЫМУ

Каждый барашек на море светел.
Море не даст погрузиться в тьму.
Словно последняя ночь на свете,
Эта последняя ночь в Крыму.

Море покуда щадит наш плот, но
Сколько штормов еще ждет в пути?
Я прижимаюсь к тебе так плотно,
Словно пытаюсь в тебя врасти.

Море моё! За тобой пустырно…
Тыкаюсь носом в тепло плеча
И прижимаюсь к тебе настырно,
Шею дыханием щекоча.

Нежу, подобная оберегу…
Тихое время, не для охот…
Где-то, где море впадает в реку,
Скоро родится малыш-восход.

Кончится ночь, станут ждаться встречи,
Будет осенняя благодать.
Ну а пока мне шептать по-речьи —
Или по-женски в тебя впадать.